Револьвер дважды спас Белову жизнь за время его путешествия, а дома ему повезло: он застал родных живыми и невредимыми. Все же маленький, патриархальный Торжок, это вам не Питер и не Москва, и даже не соседская купеческая Тверь, где грабежи вовсю процветали.
Приход к власти большевиков ознаменовался наведением порядка на местах. Начала функционировать милиция, местные органы власти, стал стихать бандитский беспредел. Дезертиров принялись сгонять обратно в армию, укрепляя дисциплину расстрельными методами. Московское выступление юнкеров вызвало у Николая Ивановича лишь злую усмешку — за кого дрались, за кого гибли эти юнцы? Неужто за Керенского и временное правительство?! Тех самых, кто собственными руками развалил армию и дал старт всеобщему хаосу?! Ну, уж дудки. Сам Белов желал начать службу в милиции — за время возвращения домой он насмотрелся и наслушался всякого. И заодно загорелся дикой ненавистью к налетчикам, кто грабил, насиловал и убивал беззащитные семьи тех, кто продолжал честно исполнять солдатский долг на фронте.
Но в наспех открытом отделе милиции, узнав биографию поручика, перенаправили сего перспективного кандидата в армию. Немного подумав, Николай Иванович решился восстановиться на службе…
Лучше бы он этого не делал.
Грянувшая Гражданская война ошеломила его своей неприглядной жестокостью, равнодушию к простым людям, зверствами с обеих сторон. Но особенно со стороны РККА, в которой служила куча легионеров типа китайцев, латышей и даже венгров — пришлым было плевать на беды простых людей, у них не было затаенной жалости к «своим», оказавшимся по ту сторону фронта. Идеальные, безжалостные каратели… В отдельных городах ВЧК работала как конвейер — расправляясь с «неблагонадежным элементом», чекисты расстреливали людей сотнями, а эксгумированные позже трупы имели следы безжалостных пыток. Жертвам вырезали половые органы, сдирали кожу, скальпировали… А самого Белова ошеломили расправы над священниками. Одного из них, уже мертвого, он увидел прибитым гвоздями к вратам церкви, а другого зарубили в его присутствии перед беснующейся толпой. Батюшка не отрекся от Бога, не сказал вслух, что Господа нет… Военспец с расширенными от ужаса глазами смотрел на казнь и уже невольно потянулся к кобуре с револьвером — а потом поймал смеющийся взгляд своего комиссара, латыша Янсонса. Тот следил за Николаем с едкой улыбкой и одновременно с вызовом, сжимая в руках вороненый германский маузер. А колеблющийся Белов вдруг подумал о семье и о том, что попа он уже не спасет, зато сам погибнет однозначно. Да еще и семье достанется «за измену» — после чего круто развернулся на каблуках и покинул площадь перед храмом, ставшую в одночасье лобным местом…
Воевать Николаю Ивановичу пришлось и с английскими интервентами на Севере, и с финскими националистами, устроившими резню русского населения, и с войсками Юденича, практически взявшими Петроград. Того самого Юденича, не знавшего поражения от турок — да и «колыбель революции» он практически занял. Ему банально не хватило людей, в то время как группировку красных очень быстро пополняли войсками, перебрасывая их по железной дороге… Кстати, в РККА служило очень много царских офицеров, в процентном соотношении их было больше, чем в белом движении. Получается, одним из них стал и Николай Иванович — в недавнем прошлом романтичный юнкер, мечтавший умереть за государя… И хотя был момент, когда Белов уже практически решился перебежать, в конечном итоге он возблагодарил судьбу, за то, что не решился, что остался на Родине. Что не разделил участь обнищавших, голодных оборванцев, коими стали офицеры Северо-Западной армии Юденича, треть которых посадили в эстонские концлагеря, а прочих просто выгнали из страны…