Быть его? Очень немногим людям сходили с рук подобные формулировки и заставляли их звучать обжигающе горячо. Гэннон был одним из них.
— Гэннон… — начала она, но он перебил ее.
— Я не хочу отфильтрованную, подвергнутую цензуре Пейдж. Я хочу настоящую тебя. Скажи мне.
Он хотел ее настоящую. «Он не это имел в виду», — напомнила она себе. Но это не мешало ее сердцу забиться быстрее.
— Я серьезно отношусь к своей работе. Я несу ответственность перед всеми, кто находится перед камерой и за ней, — сказала она, тщательно подбирая слова. Она совершила ошибку, посмотрев на его губы. Они казались твердыми, решительными, и она задавалась вопросом, каково это – чувствовать их на себе?
— Ты фильтруешь.
Она заставила себя вынырнуть из этой неосознанной фантазии.
— Только из-за работы. — Эти слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела остановить их.
Медленная, чертовски дерзкая ухмылка расплылась по его лицу.
— Хорошо.
— Не становись высокомерным из-за этого. Я не сказала ничего, кроме того, что ты не вызываешь у меня отвращения.
— Из твоих уст, принцесса, это комплимент. Это может дать мужчине надежду, — поддразнивал он.
Пейдж взяла свой бурбон.
— Что ж, давай оба будем благодарны за то, что ты регулярно выводишь меня из себя. Так что, я думаю, нам не стоит беспокоиться о том, насколько отвратительным я могу тебя считать.
Гэннон рассмеялся, и она поймала себя на том, что улыбается.
— Ты мне нравишься, Пейдж.
Она отпила напиток и тяжело сглотнула.
— Я терплю тебя, Гэннон.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
«Все так же, как и в любой другой съемочный день», — убеждала себя Пейдж. За исключением того факта, что Фелиция прикрепляла микрофон к вырезу ее футболки.
— Это глупо, — пробормотала Пейдж.
— Не хнычь. — Фелиция по-матерински похлопала ее по плечу. — За свою жизнь я подключала микрофон у нескольких тысяч человек, и ни один из них от этого не умер.
Она действительно хныкала, и когда ее за это пожурили, ей стало еще хуже. Она винила в этом Гэннона. После того как он ушел из ее комнаты прошлым вечером, она провела большую часть ночи, ворочаясь в попытках выбросить мысли о нем из головы.
Она никогда не утруждалась притворяться, что он не был сложен как самый сексуальный мужчина в истории планеты. Это было бы просто глупо. У нее, как и у любого другого зрителя, ценящего мужские формы, текла слюна каждый раз, когда он снимал рубашку на съемочной площадке. Однако она игнорировала тот факт, что за его идеальными грудными мышцами и демонстрацией потрясающего темперамента скрывался человек.
И теперь, когда она знала, что под этой богоподобной внешностью скрывается что-то хорошее, основательное и вдумчивое, это предвещало неприятности. Большие неприятности. Она чувствовала, что это затаилось где-то внутри нее, и молилась, чтобы оно нанесло ущерб только ее личной жизни и не помешало съемкам.
«Это не тот эпизод, в котором можно облажаться», — подумала она, поднимая руку, чтобы ответить на радостное приветствие Малии, когда они с матерью приблизились. Она была крошечной для шести лет, ее тело несло бремя второго диагноза рака за столько лет. Ее густые темные волосы, которые, как представляла себе Пейдж, должны были выглядеть так же, как у ее матери, исчезли из-за агрессивной химиотерапии. На голове у нее был разноцветный шарф, а солнечная улыбка обнажала отсутствующий передний зуб. Улыбка типичного детсадовца.
«Это будет непросто», — подумала Пейдж, собираясь с духом.
Карина, стройная, ростом пять футов десять дюймов27, заключила Пейдж в теплые объятия. Она была потрясающей женщиной, которой следовало бы идти по какому-нибудь подиуму, а не пробираться через тросы и вокруг столбов палатки.