Он провел рукой в перчатке по вишневой доске два на десять и сжал челюсти. По его мнению, дети не должны болеть раком. Никто не должен, но особенно, блять, дети.
— Гэннон, ты смотришь на этот кусок дерева так, словно собираешься сломать о него другой кусок дерева, — мягко позвала Пейдж из-за кадра.
Он поднял на нее взгляд, засовывая карандаш за ухо, и испытал небольшое удовольствие, заметив, как она покраснела. Это было еще одной причиной, по которой он был раздражен. Прошлой ночью он поцеловал ее с намерением нанести некоторый структурный ущерб31 возведенным ею стенам. Вместо этого она поприветствовала его холодным «доброе утро», когда он прибыл на съемочную площадку разозленный и уставший после того, как провел ночь, пытаясь унять нескончаемую эрекцию.
Каким-то образом это была ее вина. Он был уверен в этом и собирался убедиться, что Пейдж тоже об этом знает.
— Если у тебя проблемы с тем, как я выгляжу во время работы, тебе следует направить объектив на какое-нибудь другое лицо в течение следующего часа, — отрезал он, подходя к ближайшему к камере столу в поисках проклятой рулетки, которую он постоянно где-то оставлял.
Она приподняла брови, но не от удивления, а смотря на него с холодным осуждением. Обычно ему нравилось злить ее, но на этот раз разозлился он сам.
Изготовление мебели было для него творческим процессом, почти интимным, и делать это перед камерой было все равно, что снимать порно. Он брал что-то по-настоящему увлекательное и захватывающее и превращал это в жалкое факсимиле32, вселяющее в аудиторию нереалистичные ожидания. Это была полная чушь. Он бросил на нее взгляд, который ясно передавал это сообщение.
— Нам нужно, чтобы ты рассказал нам о резьбе на изголовье кровати, — снова позвала Пейдж. На этот раз в ее голос добавилась резкость.
Хорошо. Чертовски вовремя.
— Что ж, знаешь что? Я не готов переходить к чертовому изголовью. Я вырезаю раму.
Она скрестила руки на груди, и Гэннон мог поспорить на деньги, что она впилась ногтями в ладони.
— Я знаю, что для тебя не имеет смысла снимать не по порядку…
— Да, для меня это не имеет смысла. Я делаю кровать для шестилетнего ребенка, больного раком. Почему бы тебе не позволить мне делать свою работу и просто хоть раз снять реальность?
В ее глазах вспыхнул огонь, и ему захотелось узнать, что творится у нее в голове.
Пейдж приложила два пальца к уху и что-то пробормотала в наушники. Она помолчала, прислушиваясь.
— Почему бы тебе не взять пятиминутный перерыв, Гэннон? — спокойно предложила она.
— Мне не нужно брать перерыв. Мне нужно продвинуться в работе над этим проектом.
— Да? А нам нужно закончить съемки этой сцены, чтобы мы могли придерживаться графика, — огрызнулась она в ответ. — Все берем пятиминутный перерыв.
Никто не стал спорить с ее приказом, прозвучавшим как удар кнута.
Гэннон швырнул карандаш на землю и подошел к ней.
— Давай поговорим, — сказал он, схватив ее за запястье и потащив по подъездной дорожке к дому. Помещение кишело подрядчиками и рабочими. Но было одно место, где их никто не прервет.
Рывком открыв дверь подвала, которая протестующе заскрипела, он потащил Пейдж за собой вниз по лестнице. Это было затхлое, темное помещение с бетонным полом и настолько низким потолком, что он не мог выпрямиться во весь рост.
Пейдж сморщила нос и уже начала что-то говорить, но он прижал палец к ее губам. Обхватив рукой ее талию, Гэннон выдернул блок питания из-за пояса ее шорт и отключил его. Затем он проделал то же самое со своим, швырнув оба в большую пластиковую коробку, доверху заполненную оберточной бумагой.