Их накрыл брезент, закрывая не только от света, но и от дождя. Боль была невыносимой, но она не хотела пугать и так плачущего от страха Эштона еще больше.
— Пейдж!
Позвал голос похожий на Тони, но она не могла разобрать из-за шума ветра. Гарнитуры на ней не было, и все, что она ощущала, – это дрожь Эштона под ней и тяжесть чего-то давящего на нее сверху. Раздался скрип, и что-то скользнуло по ее голой ноге. Боль была, как от сотни пчелиных укусов. Что-то твердое ударило ее сбоку по лицу, и она увидела вспышку света, прежде чем ее голова безвольно упала на землю.
Она не потеряла сознание. Она парила на грани боли и смятения. Она чувствовала запах крови, а также ее вкус. Или это были слезы?
Эштон рыдал. Бедный ребенок и без того боялся грома. А теперь у него останется травма на всю жизнь. Она молила Бога, чтобы все выбрались из палатки для кейтеринга, надеялась, что остальные добрались до дома.
Она услышала вой сирен, перекрывающий свист ветра и раскаты грома. Пейдж чувствовала, как по коже текли теплые струйки, и надеялась, что крови было не так много, как казалось. Сейчас ничего не болело слишком сильно, но туман, который окутывал ее, мог быть шоком. Хотелось надеяться, что это не помешает ее планам с Гэнноном на сегодняшний вечер.
— Хэй, Эштон? Приятель? Ты в порядке? — спросила она и была удивлена тем, как слабо прозвучал ее голос.
— Я б-б-боюсь, — провыл он сквозь слезы.
— Бояться – это нормально, но я обещаю, что с нами все будет хорошо.
Его следующий всхлип был немного тише.
— Ты знаешь алфавит?
— Угу, — шмыгнул Эштон.
— Давай будем петь алфавит, пока нас не найдут наши друзья, — предложила она.
— Я хочу к маме, — всхлипнул он.
Пейдж подумала, что в этот момент она не отказалась бы и от собственной матери.
— Что ж, давай будем петь, пока твоя мама и мои друзья не придут нам на помощь.
От него пахло шампунем с ароматом жвачки, и Пейдж находила это странным образом успокаивающим. Она попыталась отстраниться от него, чтобы не давить своим весом, но что-то сверху прижимало ее к земле.
— А, B, C… — начал Эштон дрожащим голосом, и Пейдж присоединилась к нему. Ей казалось странным, что она может видеть цвета за закрытыми глазами, но была рада, что больше не чувствует холода.
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Гэннон поправил сварочные очки, наблюдая, как Рокко, худощавый мужчина лет пятидесяти пяти с густыми усами, заканчивает сварной шов. Съемки проходили в крошечном сельском городке, в полутора часах езды к западу от Портленда, в специализированной сварочной мастерской.
Он не возражал против съемок подобных сцен, предоставляющих другим мастерам немного экранного времени, пока сам он наблюдал или пробовал в этом свои силы.
Для него это было одной из лучших частей шоу. Демонстрация местных мастеров была своего рода добрым делом. Зрителям нравились индивидуальные изделия на заказ, которые они изготавливали для семей, но и бизнес мастеров получал толчок к развитию после выхода серий в эфир.
Конечно, Гэннон никогда бы не сказал Пейдж, что ему нравится сниматься в этих эпизодах. Он предпочитал, чтобы все думали, будто он ненавидит все, что связано со съемками. Было бы лучше, если бы о некоторых вещах больше никто не знал. Хотя после сегодняшнего вечера они с Пейдж узнают друг друга намного лучше.
Он почувствовал, как кровь мгновенно отхлынула от мозга. Сегодня вечером.
Его нетерпение, вероятно, отчетливо передавалось камере, и если бы он решил посмотреть этот эпизод, когда тот выйдет в эфир, Гэннон бы точно вспомнил, о ком думал в этот момент. О Пейдж.
Рокко выключил сварочный аппарат и поднял забра́ло33, чтобы полюбоваться сварным швом.