Пейдж медленно просыпалась, проходя через разные стадии осознания. Ей было тепло и безопасно. Но она замерла, когда ее уха достиг тихий храп, и осознала, что ее обнимают сильные руки.
Гэннон.
Он помог ей принять душ, высушил волосы, сменил ее повязки и накормил. А потом забрался в постель рядом с ней, как будто это было самой естественной вещью в мире. Она позволила этой мысли проникнуть в сознание, готовая ощутить унижение от того, что он видел ее такой уязвимой. Но была прервана подергиванием того, что обещало стать исключительной эрекцией, упирающейся ей в спину.
Прошлой ночью она видела это собственными глазами. Официально: в Гэнноне Кинге не было ни единого дюйма, который бы не впечатлял. И то, что должно было стать ночью умопомрачительного удовольствия для них обоих – потому что Гэннон ничего не делал наполовину, – было сведено к скучному вечеру няни и пациента.
Полный отстой.
То же относилось и к какофонии боли, которая начала преследовать ее, оседая в сознании, как облако бешеной саранчи. Боли было так много, что она не могла полностью идентифицировать ее или изолировать. Пейдж чувствовала себя так, будто у нее грипп, помноженный на миллион.
Она слегка приподняла голову и поняла, что мир за пределами комнаты все еще был погружен во тьму. Ей следовало разбудить Гэннона, отправить обратно в его комнату. Но ей было так комфортно. Его ровное дыхание и медленное биение сердца успокаивали. Она была не одна.
Гэннон пошевелился, уткнувшись лицом в ее волосы.
— Ложись спать, милая, — пробормотал он. И впервые в жизни она сделала то, что ей сказали.
--------
Гэннон проснулся от настойчивого телефонного звонка и приоткрыл глаз, все еще затуманенный ото сна. Пейдж безмятежно спала в его объятьях, и он едва мог различить, как в щели между штор забрезжил рассвет.
Вслепую он потянулся к телефону и сел, высвобождая руку из-под Пейдж.
— …Ло? — тихо прохрипел он в трубку.
— Я хотела бы поговорить со своей дочерью, которая не удосужилась сообщить мне, что вчера с ней произошел несчастный случай. — В голосе было более чем достаточно льда, чтобы вновь заморозить тающий айсберг.
— Вы, должно быть, доктор Сент-Джеймс, — зевнул Гэннон.
— А кто вы?
— Гэннон Кинг, я… — Он оглянулся на силуэт спящей рядом с ним Пейдж. — Друг вашей дочери.
— Я была бы признательна, если бы вы передали трубку Пейдж, — ледяным тоном сказала женщина. Гэннон предположил, что такой тон, она приберегала для медлительных камердинеров или тупых официантов.
— Она спит…
— Мне не следовало позволять ей браться за эту нелепую работу. Реалити-шоу! — неэлегантно фыркнула доктор Сент-Джеймс. — Она могла бы пойти в медицину, как ее сестра, или…
— Послушайте, доктор Сент-Джеймс. Я понимаю, что вы раздражены и обеспокоены, но вы ведь психолог, верно?
Последовала небольшая пауза.
— Верно.
— Тогда, я полагаю, вы можете выдвинуть гипотезу, что ругать свою дочь после получения физической травмы может быть неправильным решением.
Доктор Сент-Джеймс что-то пробормотала на другом конце провода. Он мог это слышать. Гнев и беспокойство в ее тоне. Ей было не все равно. Она просто не знала, как это выразить. Иногда его собственная мать, суровая итальянка, как она любила всем говорить, вела себя так же.
— Кстати говоря, с Пейдж все будет в порядке. Ее изрядно потрепало, но она будет жить, как и мальчик, чью жизнь она спасла.
— Я и не подозревала…
— Послушайте, Пейдж нужно больше спать. Почему бы вам не перезвонить сегодня днем, и я бы посоветовал начать с вопроса: «Ты в порядке?».
— Мистер Кинг, — начала она.
— Гэннон.
— Гэннон, я ценю, что вы присматриваете за моей дочерью, но я нахожу ваш тон неуважительным и совершенно неприемлемым.