Следующее рычание из ее живота отозвалось тупой болью. Пейдж вздохнула. Перекус из торгового автомата в первую ночь не подтверждал надежды на запланированный ею здоровый сезон, но она не могла лечь спать с булькающим в знак протеста животом.
Она схватила ключ от номера, мелочь и пошла по тошнотворному оранжево-красному ковру в коридоре к торговому автомату на углу.
В ее голове проходила жеребьевка между крекерами с арахисовым маслом и пакетиком попкорна. Пейдж выбрала попкорн в честь дедушки Тревора. Она уже отправила электронное письмо, чтобы узнать, есть ли в бюджете место для машины для приготовления попкорна.
Она наклонилась, чтобы вытащить пакетик из автомата.
— Разве не ты всегда говоришь, что эти автоматы наполнены ядом?
Пейдж подпрыгнула и обернулась.
Гэннон стоял, прислонившись к дверному косяку. На нем была кожаная куртка поверх футболки и хорошо сидящие джинсы. Теперь его волосы были коротко подстрижены.
Она нахмурилась и скрестила руки на груди, внезапно почувствовав себя крайне обнаженной.
— Ты только что приехал? — Гэннон был печально известен тем, что приезжал впритык к началу съемок, нарушая комфорт тщательно составленного графика Пейдж.
— Я здесь, не так ли? И не меняй тему. — Он подошел и выхватил попкорн у нее из рук. Открыв пакетик, он вытряхнул горсть и вернул ей остальное. — Я поймал тебя, когда ты пробралась сюда после всех этих лекций в прошлом году об опасностях жизни за счет еды из торговых автоматов.
Пейдж хватило такта принять виноватый вид.
— Уже поздняя ночь, а у меня не было возможности запастись неядовитыми закусками.
Гэннон отправил ядрышко в рот.
— Приятно знать, что ты тоже человек, принцесса. — И он ушел, не оглядываясь.
— У тебя завтра ранние съемки, — крикнула ему вслед Пейдж. — Не опаздывай!
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
Он опоздал. Не настолько, чтобы что-то задержать, но достаточно, чтобы Пейдж бросила на него свой взгляд ледяной принцессы, когда он проходил мимо с двумя дюжинами пончиков для команды. Гэннон скрыл свою ухмылку, когда она повернулась к нему спиной и умчалась, возмущенно шурша своей ветровкой.
Он не был таким большим мудаком, каким выставлял себя, но, будь он проклят, если ему не нравилось выводить ее из себя. Это делало холодные ранние утренние съемки, долгие часы под ливнями и пылью от гипсокартона и прочую чушь телевидения более терпимыми, когда он мог видеть этот небольшой нервный тик в ее челюсти и блеск в ее голубых глазах.
Она ни разу не потеряла самообладания, и этот факт очаровывал его. Гэннон происходил из шумной, страстной итальянской семьи, в которой не боялись разбить тарелку, чтобы заявить о себе. Пейдж же планомерно душила любой гневный порыв и с ледяной эффективностью заставляла его танцевать, как гребаную марионетку.
Он остановился, чтобы осмотреть фасад дома, который они, по сути, скоро разнесут. Обветшалый двухэтажный дом, зажатый между двумя другими домами, был именно тем проектом, в который ему нравилось вонзать свои зубы. Возраст здания выдавали провисшие водосточные желоба, грязный сайдинг, отсутствие черепицы и, насколько он помнил по фотографиям интерьера, декор, отдававший ужасающую дань уважения 1970-м годам.
Он думал, что близкое расположение домов станет проблемой. Но соседи с обеих сторон были большими поклонниками семьи Рассов и вызвались помочь с шоу, что обычно означало отсутствие жалоб на шум. Кроме того, на всякий случай, Пейдж сотворила свое волшебство, чтобы выкроить в бюджете средства для размещения обеих семей в отеле на неделю съемок.
Гэннон обнаружил свою сестру, съежившуюся на стуле под несколькими слоями из пальто и толстовки и потягивающую кофе со льдом. Она просматривала график съемок на день, в то время как съемочная группа суетилась вокруг нее, прокладывая кабель и устанавливая мониторы.