Наконец, он отложил тряпку, вставил затвор на место и с тихим щелчком собрал винтовку. Только после этого он медленно повернулся к ней. В свете коптилки его лицо казалось еще более худым и резким, а тени в глазницах — глубже.
— Ты думаешь, я вызвал тебя, чтобы отругать? — спросил он. Это был его фирменный стиль — начинать разговор с вопроса, на который ты не знаешь ответа.
— Я… не знаю, — честно ответила она.
— Нет. Ругать бессмысленно. Ругают детей за разбитую чашку. Здесь цена ошибки — не разбитая посуда. Илья свою цену сегодня чуть не заплатил. И чуть не заставил заплатить ее вас всех. Он это понял. Надеюсь.
Он взял со стола тонкую палочку и начал водить ею по карте.
— Я вызвал тебя, чтобы провести разбор. Твоих действий. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был холодным, как сталь. — Итак. Пункт первый: ты замерла. Когда Зараженный выскочил из-за угла, ты впала в ступор. Страх парализовал тебя. Твое тело действовало, но мозг отключился. Это первая и главная ошибка новичка. Паника — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Она убивает быстрее любой пули.
Кристина молча слушала, сжав кулаки. Каждое его слово было как удар.
— Пункт второй: импровизация. Кирпич. Это было быстро, это было эффективно. Ты использовала то, что было под рукой. Это хорошо. Это инстинкт. Он у тебя есть. Но это была удача. Зараженный мог увернуться. Илья мог дернуться. Удача — ненадежный союзник. Полагаться на нее — удел дураков.
Он снова сделал паузу, давая ей осмыслить сказанное.
— Пункт третий: стрельба. Ты выстрелила. Это уже плюс. Многие в первый раз не могут даже снять с предохранителя. Ты выстрелила трижды. Два попадания. Процент неплохой для панической стрельбы в упор. Но ты целилась в корпус. Бесполезно. Как стрелять горохом в стену. Ты потратила три патрона, когда мог понадобиться один. Патроны здесь — это жизнь. Не только твоя. Каждая гильза на счету.
Он отложил палочку и всем телом подался вперед, положив локти на стол. Его взгляд стал еще более пронзительным.
— Ты боишься. Это нормально. Не боятся только мертвецы и идиоты. Страх — это полезный инструмент. Он обостряет чувства, заставляет сердце биться быстрее, гонит адреналин по венам. Он держит тебя в тонусе. Но ты позволяешь страху перерасти в панику. А паника — это яд. Она отключает разум и оставляет только животные рефлексы: бей, беги, замри. И все три ведут к смерти. Твоя главная задача сейчас — не научиться метко стрелять. Твоя задача — научиться думать, когда тебе страшно. Думать, когда все твое существо вопит, что нужно бежать без оглядки. Контролировать свой страх.
Он говорил спокойно, почти отстраненно, как лектор, объясняющий сложную теорему. Но в его голосе была такая абсолютная уверенность, такая мощь, что Кристина слушала, затаив дыхание. Он говорил о вещах, которые познал на собственной шкуре.
— Я видел, как ломались крепкие парни, — продолжил он, глядя куда-то сквозь нее. — Люди, которые считали себя героями. Первый же бой, первая царапина, первый труп товарища — и они превращались в плачущих детей. Потому что их страх оказывался сильнее их воли. Воля. Вот твое главное оружие. Не пистолет. Не нож. А способность заставить себя сделать шаг, когда ноги подкашиваются. Заставить себя прицелиться, когда руки трясутся. Заставить себя дышать, когда кажется, что в легких нет воздуха.
Он откинулся на спинку стула. Лекция была окончена.
— Поэтому. С завтрашнего дня. Каждое утро, в шесть ноль-ноль, ты будешь ждать меня на нижнем уровне, в старом тире. Ты будешь учиться. Не стрелять. Ты будешь учиться контролировать себя. Ты будешь разбирать и собирать пистолет, пока не сможешь делать это с закрытыми глазами в полной темноте. Ты будешь учиться правильно стоять, правильно дышать, плавно нажимать на спуск. Ты будешь делать это снова, и снова, и снова. До тех пор, пока оружие не станет продолжением твоей руки, а выстрел — продолжением твоей мысли. До тех пор, пока страх не станет твоим слугой, а не хозяином.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Это все. Можешь идти.
Кристина поднялась. Ноги были ватными. Голова гудела от информации и пережитых эмоций. Она дошла до двери, но перед тем, как выйти, обернулась.
— Почему… почему вы это делаете? Для меня?
Данил стоял у карты, спиной к ней, и снова изучал пометки.
— Потому что я не люблю терять людей, — не оборачиваясь, ответил он. — Особенно из-за глупости. Твоей или чужой. А теперь иди. У тебя четыре часа на сон.
В шесть утра она была на месте. Старый тир в подвальном помещении торгового центра был сырым, холодным и пах бетоном и плесенью. Вдоль дальней стены стояли мишени, изрешеченные пулями.