— Я с тобой, — Ваня шагнул вперед. — Ты пойдешь в середине цепи. Я — замыкающим. Буду твоим якорем.
— Нет, ты нужен здесь, — возразила она.
— Здесь нужен тот, кто сможет вытащить тебя, если что, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было места для спора.
Они обвязались веревкой. Кристина, Ваня и еще двое бойцов. Она сделала глубокий вдох, пытаясь применить все, чему учил ее Данил: контроль дыхания, концентрация. Но когда ее ноги коснулись ледяной, маслянистой воды, все уроки вылетели из головы. Холод был не физическим. Он проникал сквозь одежду, сквозь кожу, прямо в душу.
Она сделала шаг. Потом еще один. Вода дошла до пояса, туго обхватив тело, замедляя движения. Она сосредоточилась на противоположном береге, на фигурах товарищей, на лице Наташи, полном тревоги. Она не будет смотреть на воду. Она не будет слушать тишину. Она просто дойдет.
Но река была хитрее. Она не стала показывать ей образы. Она начала с запахов.
Сначала едва уловимый, но такой знакомый запах маминых духов. А потом — резкий, тошнотворный запах дешевого автомобильного освежителя «елочка» и теплой пластмассы, нагретой солнцем.
Мир вокруг качнулся. Серый пейзаж начал таять, уступая место ярким краскам летнего дня.
Она снова была там. В старом, дребезжащем «Опеле» отца. Она сидела на переднем пассажирском сиденье, а за рулем была не она. За рулем была она сама, но та, прежняя, семнадцатилетняя, беззаботная и эгоистичная. На заднем сиденье, пристегнутая в детском кресле, сидела Маша. Она болтала ногами и пела какую-то дурацкую песенку про синий трактор.
«…по полям, по полям, синий трактор едет к нам!» — заливалась она тоненьким, счастливым голоском.
Солнце било в лобовое стекло. В салоне играло радио, что-то попсовое и летнее. Кристина-из-прошлого подпевала, отбивая ритм пальцами по рулю. Она чувствовала себя взрослой, свободной, почти всемогущей. Она солгала. Солгала матери, глядя в ее уставшие, но такие доверчивые глаза.
«— Да, мам. Мы к Даше. С ночевкой останемся, если ты не против. Машку с собой беру, Дашина мама ее просто обожает…»
Каждое слово этой лжи теперь всплыло из черной воды, превращаясь в острый, ледяной осколок, который впивался ей в душу. Она видела лицо матери — морщинки у глаз, усталую улыбку, безграничное доверие, которое она, Кристина, растоптала ради пары часов в компании парня, который, возможно, даже не замечал ее.
«Я ужасный, отвратительный человек», — пронеслось в ее голове тогда.
«Ты ужасный, отвратительный человек», — прошептала ей на ухо река сейчас.
— Кристин, смотри, какая большая собака! — голос Маши вырвал ее из воспоминаний. Сестра показывала пальчиком в боковое окно.
Кристина-за-рулем повернула голову. На обочине действительно стоял огромный пес.
И в этот самый момент с второстепенной дороги, которую скрывали густые кусты, вылетел грузовик.
Время растянулось, превратилось в густой, вязкий кисель. Она видела всё с ужасающей, невозможной четкостью. Как водитель грузовика, молодой парень с испуганными глазами, отчаянно крутит руль. Как его огромная машина, неумолимая, как судьба, летит прямо им в бок. Как ее собственное отражение в зеркале заднего вида искажается от беззвучного крика.
Она не помнила удара. Она помнила звук.
Оглушительный, разрывающий скрежет металла, который вгрызался в металл. Звон разлетающегося на миллионы сверкающих алмазов лобового стекла. Глухой, влажный треск ломающихся костей.
А потом — тишина.
Абсолютная, оглушающая, неестественная тишина, нарушаемая лишь тихим шипением из-под капота и капающей на асфальт горячей жидкостью.
Маша молчала.
Она больше не пела про синий трактор.
— Маша… — прохрипела Кристина, пытаясь повернуться, но тело не слушалось.
И в этот момент видение схлопнулось. Яркий летний день исчез. Но ужас остался, только теперь он был черным и ледяным. Река перестала быть просто рекой. Она стала искореженным металлом, битым стеклом, липкой кровью. Она стала ее виной.
— Машенька… — прошептала Кристина, и черная вода хлынула ей в рот.
Она споткнулась. Ее ноги завязли в густом, засасывающем иле, который был похож на саму суть отчаяния. Она упала на колени, и вода тут же накрыла ее с головой.
Она не боролась.
Она тонула, и это было почти облегчением. Ужас аварии, который она пережила тогда, был ничем по сравнению с этим осознанием. Не грузовик был виноват. Виновата была она. Ее ложь. Ее эгоизм. Она привела Машу на эту дорогу. Она убила ее.
Веревка на поясе натянулась, дергая ее, пытаясь вытащить.
— Кристина! — донесся откуда-то сверху, из другого мира, искаженный водой голос Вани.