— Куда теперь? — прошептала Оля, с суеверным ужасом разглядывая жуткие фасады. Ей казалось, что одно из каменных лиц подмигнуло ей.
Кристина снова развернула карту. От точки их прибытия, отмеченной символом портала, вела одна единственная жирная красная линия, прочерченная твердой, уверенной рукой Данила. Она шла прямо по этому проспекту, через весь город, к одной единственной точке, обведенной в несколько жирных кругов.
— Туда, — она указала направление. — Нужно идти прямо. До конца.
Они двинулись вперед, превратившись в маленькую, ничтожную процессию посреди этого гигантского, мертвого мегаполиса. Тишина давила, нарушаемая лишь шорохом их шагов и тихим скрипом импровизированных носилок. Они шли уже около часа, и гнетущая атмосфера города въедалась под кожу, отравляя мысли. Тысячи каменных глаз, казалось, следили за каждым их движением.
И вот они увидели его.
Справа от проспекта, за поваленным бетонным забором, возвышалась гигантская, изуродованная громада. Скелет огромного стадиона. Его куполообразная крыша обрушилась внутрь, обнажив перекрученные стальные фермы, похожие на ребра гигантского, истлевшего зверя. Бетонные ярусы трибун зияли пустыми, черными провалами, как глазницы в черепе. На уцелевшей части фасада еще можно было прочитать выцветшие, осыпающиеся буквы: «…АРЕНА… ЧЕМПИОН…».
Они проходили мимо, стараясь не смотреть на это монументальное надгробие былого величия, когда с носилок раздался сдавленный, прерывистый звук. Не стон. Что-то похожее на судорожный, болезненный вдох.
— Стойте.
Это был голос Данила. Он был слабым, но в нем прозвучала такая властная, непререкаемая нота, что все инстинктивно замерли.
Кристина резко обернулась. Данил, превозмогая адскую боль, приподнялся на локтях. Его глаза, до этого затуманенные лихорадкой, теперь были кристально чистыми. И в них была бездна. Не просто боль. Нечто большее. Он не смотрел на них. Он смотрел на стадион.
— Данил, тебе нельзя двигаться! — бросилась к нему Наташа.
Но он словно не слышал ее. Он смотрел на разрушенную арену так, как человек смотрит на место собственной казни. Его дыхание стало частым, прерывистым.
— Здесь… — прошептал он, и его взгляд, наконец, сфокусировался на Кристине. — То, что ты видела… в Механизме… Футбольное поле… Крик… Это было здесь.
И Кристину словно ударило током. Вспышки чужих воспоминаний, которые она увидела, прикоснувшись к Центральному Механизму, вдруг обрели плоть и кровь. Ярко-зеленая трава. Ослепительный свет прожекторов. Оглушительный рев многотысячной толпы. А потом — резкий, сухой хруст ломающейся кости, пронзительный, нечеловеческий крик боли и небо, которое вращается и гаснет. Все встало на свои места.
— Мы должны идти, — сказал Ваня, его голос был напряженным. — Это место… оно плохое. Я чувствую.
— Нет, — Данил с трудом перевел дух. Он вцепился в руку Кристины, которая опустилась рядом с ним на колени. Его пальцы были как стальные тиски. — Моя игра… началась здесь.
Кристина смотрела в его глаза и видела в них не просто боль от раздробленной ноги. Она видела тень другой, старой, незаживающей травмы, которая была бесконечно страшнее. Этот стадион был не просто местом на его карте. Это был его личный ад. Его точка входа в эту бесконечную, жестокую игру.
— И закончится она тоже здесь, — добавил он, и в его голосе прозвучала мрачная, фатальная уверенность.
Он откинулся на носилки, его силы иссякли. Но его слова повисли в неподвижном, пахнущем тленом воздухе, меняя все. Кристина медленно подняла голову и посмотрела на гигантский, мертвый стадион. Потом на измученное лицо своего вождя. И она поняла. Финальный уровень был не просто случайной локацией. Это было его прошлое. Его персональное чистилище. И чтобы выбраться из этой игры, им всем придется пройти через него.
Глава 20
Слова Данила упали в мертвую тишину, как камни в бездонный колодец. «Моя игра началась здесь. И закончится она тоже здесь». Они изменили все. Разрушенный стадион перестал быть просто жутким ориентиром на их пути. Он превратился в эпицентр, в конечную точку их мучительного паломничества. Теперь это было не просто место, куда вела красная линия на карте. Это был алтарь, на который им предстояло взойти.
Никто больше не спорил. Необходимость двигаться дальше стала абсолютной, почти религиозной. Они подняли носилки и, свернув с широкого проспекта, направились к зияющему пролому в бетонном заборе стадиона.
Чем ближе они подходили, тем сильнее становилось гнетущее ощущение. Воздух вокруг арены был другим — тяжелым, плотным, наэлектризованным, как перед грозой. Запах тлена и страха, пропитавший весь город, здесь был особенно концентрированным. Казалось, сами стены стадиона источали его, как ядовитую испарину.