— Нет, — тихо, но твердо сказал он.
— Ваня, не смей! — она попыталась выхватить чип, но он отступил на шаг. — Это мой долг! Я лидер! Я отвечаю за всех!
— Ты уже выполнила свой долг, — он мягко, но настойчиво отстранил ее руку. — Ты довела нас сюда. Ты стала лидером, когда никто другой не смог. Ты вытащила меня из реки. А я… — он на секунду запнулся, и в его голосе прозвучала горечь. — Я все это время был ведомым. Я колебался. Я позволил Мише увести за собой людей. Я не остановил его, когда мог и должен был. Я вел себя как трус, Кристина.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде была такая пронзительная, отчаянная нежность и такая глубокая боль, что у Кристины перехватило дыхание.
— Я не хочу быть таким, как Миша. Я не хочу, чтобы ты, если мы выберемся, помнила меня таким. Позволь мне сделать хоть что-то одно. По-настоящему. Правильно.
Он не ждал ее ответа, не давая ей шанса возразить. Он решительно повернулся к фургону. На пыльной приборной панели, в самом центре, был специальный слот, идеально подходящий по форме к чипу.
— Как его активировать? — спросил он, не оборачиваясь.
— Нужно вставить его в слот… — ответил Данил, с трудом приподнявшись на локтях. — А потом… просто захотеть вернуться. Всем сердцем. Изо всех сил. Система считает самый сильный эмоциональный импульс. Желание жить.
Ваня кивнул. Он посмотрел на Кристину в последний раз. Уголки его губ тронула кривая, грустная, но светлая усмешка.
— Я поведу, Кристина. Встретимся на той стороне.
И он решительным, твердым движением вставил чип в слот.
В ту же секунду фургон ожил с резким, электрическим гулом. Приборная панель вспыхнула десятками разноцветных огней. Двигатель, молчавший, возможно, десятилетия, с низким, нарастающим ревом завелся. Из чипа, словно щупальца, вырвались тонкие, полупрозрачные фиолетовые нити и, будто живые, обвились вокруг руки Вани, проникая под кожу, устремляясь вверх по венам.
Он вскрикнул от нечеловеческой боли, его тело выгнулось дугой. Мышцы на его лице напряглись до предела, вены на висках и шее вздулись, почернев. Он боролся, сопротивлялся, его челюсти были стиснуты так, что послышался скрежет зубов.
— Ваня! — закричала Кристина, бросаясь к нему, пытаясь оторвать его руку от панели.
Но она не успела. Яркая, слепящая вспышка фиолетового света ударила из чипа, заливая весь гараж. Мир для Кристины взорвался ослепительной болью и оглушительным ревом рвущейся на части реальности. Она почувствовала, как пространство вокруг нее трещит по швам, рассыпаясь на миллионы светящихся осколков. Последнее, что она видела, было лицо Вани, искаженное нечеловеческим напряжением, и его губы, которые беззвучно шептали ее имя. А потом все поглотила белая, безмолвная, бесконечная пустота.
Глава 22
Белая пустота не имела ни начала, ни конца. В ней не было верха и низа, не было звуков, не было времени. Кристина не чувствовала своего тела, но осознавала себя как точку сознания, подвешенную в этом стерильном, безграничном ничто. Ярость битвы, боль потерь, грохот рвущейся реальности — все это исчезло, смытое этой абсолютной, оглушающей тишиной. Остался только образ Вани, его лицо, искаженное болью, и беззвучно произнесенное им ее имя. Этот образ был единственным якорем, не дававшим ей окончательно раствориться.
Она не знала, сколько пробыла в этом состоянии — секунду или вечность. Но потом пустота начала меняться. Она перестала быть однородной. В ней появился фокус. Точка. Эта точка начала расти, обретая форму и цвет. Она превратилась в фигуру.
Это был Данил.
Он стоял перед ней, но это был не тот сломленный, умирающий человек, которого она оставила в фургое. И не тот суровый, покрытый шрамами вождь из лагеря. Это был Данил Соколов с плаката на стадионе. Молодой, здоровый, в зелено-белой футбольной форме, с номером «7» на спине. На его лице не было ни тени той ледяной маски, которую он носил в игре. Он выглядел… спокойным. Даже немного растерянным. Он стоял на идеально подстриженном, изумрудно-зеленом газоне футбольного поля, залитого ослепительным светом прожекторов. Вокруг них, в туманной дымке, угадывались силуэты ревущих трибун.
— Где мы? — голос Кристины прозвучал странно, безэмоционально, как будто это говорила не она, а кто-то другой. — Это… еще одна иллюзия?
Данил медленно покачал головой. Он смотрел не на нее, а куда-то сквозь, на свои руки, на идеально чистую форму, словно не мог поверить, что снова оказался здесь.
— Нет. Это не иллюзия, — сказал он. Его голос тоже был другим — молодым, чистым, лишенным той хрипотцы и металла, к которым она привыкла. — Это… перекресток. Место между «там» и «здесь». Сознание Вани сейчас прокладывает для вас путь наружу. А мы… мы просто прощаемся.