Его фигура начала становиться прозрачной.
— Что будет с тобой? — спросила она, чувствуя, как паника подступает к горлу.
— Я? Я останусь здесь. Игра перезагрузится. И я снова буду ждать. Ждать следующую группу заблудившихся душ. Это мой стадион. Мой матч. Мое вечное дополнительное время.
Он протянул руку, но не коснулся ее.
— Иди, Кристина. И живи. За себя. За Ваню. За всех, кто не смог. И… прости его, — его голос стал совсем тихим, почти шепотом.
— Кого?
— Себя.
Его образ растворился. Футбольное поле, трибуны, прожекторы — все исчезло. Кристина снова осталась одна в белой, сияющей пустоте. Но теперь она не была пустой. Она была наполнена смыслом. И болью.
Она поняла последнюю, самую главную правду. Данил был ее спасителем. Но она, сама того не зная, была его. Она дала его бессмысленному, призрачному существованию цель. И теперь она должна была выполнить его последний приказ. Жить.
Глава 23
Белая пустота, оставшаяся после исчезновения Данила, была другой. Она больше не была стерильной и безграничной. Теперь в ней чувствовалось присутствие, теплое и знакомое, как воспоминание из далекого, почти забытого детства. Тишина перестала быть оглушающей. В ней зазвучала тихая, едва уловимая мелодия — простая, как колыбельная.
Кристина огляделась, хотя понятия «оглядеться» здесь не существовало. Она просто направила свое сознание вовне. И увидела ее.
В нескольких шагах от нее, посреди белого небытия, стояла девочка. На ней было то самое смешное платье в ромашках, которое Кристина так уговаривала ее не надевать в тот вечер, потому что оно было слишком нарядным для «похода к Даше». Светлые волосы были собраны в два непослушных хвостика. В руках она крепко сжимала своего верного, потрепанного плюшевого зайца, Зай-Заича.
Она не смотрела на Кристину. Она смотрела куда-то вверх, и на ее лице играла безмятежная, счастливая улыбка, словно она видела что-то прекрасное и удивительное, недоступное больше никому.
Маша.
При виде сестры все, что Кристина так долго и упорно держала внутри, вся ее броня, выкованная в боях и потерях, вся ее ледяная решимость — все это треснуло и рассыпалось в прах. Из самой глубины ее души поднялась волна такой сокрушительной, всепоглощающей боли и любви, что она согнулась пополам, хотя у нее не было тела, чтобы сгибаться. Это было чувство чистое, дистиллированное, лишенное примесей страха или адреналина. Только горе.
— Машенька… — прошептала она. Ее голос, вернувшийся к ней, был голосом не воина, а сломленного ребенка. — Малыш…
Девочка медленно повернула голову. Ее голубые, как летнее небо, глаза встретились со взглядом Кристины. В них не было ни укора, ни обиды, ни страха. Только тихое, светлое любопытство.
— Кристин? А где мы? — спросила она своим тоненьким, звенящим голоском, который Кристина столько раз слышала в своих кошмарах. — Это новая игра? Тут так светло.
Кристина сделала шаг к ней, потом еще один. Она двигалась медленно, боясь, что этот хрупкий, драгоценный мираж вот-вот развеется. Она опустилась на колени перед сестрой, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Маша… — слезы, которых у нее не было в ущелье, в реке, на стадионе, хлынули потоком. Они были горячими и обжигающими. — Прости меня. Прости, пожалуйста…
Она плакала, и слова лились из нее вместе со слезами, сбивчивые, отчаянные, те самые слова, которые она должна была сказать шесть лет назад, но не смогла, запертая в собственном шоке и чувстве вины.
— Это я виновата. Только я. Я солгала маме… я потащила тебя с собой… в этот дурацкий компьютерный клуб. Я не должна была. Я должна была остаться дома. С тобой. Читать тебе сказки, играть… А я… я была такой эгоисткой. Я думала только о себе. О мальчике… О какой-то ерунде. Прости меня, слышишь? За все. За ту ложь. За ту аварию. За то, что тебя больше нет. Это все из-за меня.
Она закончила, и в наступившей тишине был слышен только ее собственный сдавленный плач. Она не смела поднять головы, ожидая чего угодно: обвинений, гнева, молчаливого осуждения.
Но Маша не молчала.
Она сделала маленький шажок вперед и протянула свою крошечную ручку. Ее пальчики коснулись мокрой щеки Кристины.
— Не плачь, Кристин, — сказала она серьезно, как говорят взрослые. — Ты не виновата.