Кристина подняла голову, не веря своим ушам.
— Но… как? Я же…
— Это был просто… грузовик, — просто сказала Маша. — Он ехал очень быстро. Так бывает.
В ее детской, незамутненной логике все было так просто. Не было ни вины, ни эгоизма, ни предательства. Был просто грузовик. Просто несчастный случай. Весь тот груз, который Кристина тащила на себе шесть лет, который был ее топливом и ее проклятием, в глазах ее сестры не весил ничего.
— Но я солгала… — прошептала Кристина.
— Да, — Маша кивнула. — Врать нехорошо. Мама расстроилась бы. Но она бы тебя простила. Она же тебя любит.
Маша улыбнулась. Той самой своей беззубой, сияющей улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. И эта улыбка, чистая и всепрощающая, была как ключ, который открыл последнюю, самую ржавую и тяжелую дверь в душе Кристины.
— Я так скучала по тебе, — выдохнула Кристина.
— И я, — кивнула Маша. — Но мне здесь хорошо. Тут не страшно. И можно есть сколько угодно шоколадного пирога. И Зай-Заичу тоже нравится.
Она прижала к себе плюшевого зайца.
А потом она сделала то, чего Кристина ждала и боялась больше всего на свете. Она шагнула вперед и обняла ее.
Ее объятия были невесомыми, как прикосновение солнечного луча, но в то же время абсолютно реальными. Кристина чувствовала тепло ее маленького тела, чувствовала, как ее светлые волосы щекочут щеку. Она вдыхала ее запах — запах молока, детского шампуня и безграничного, безусловного доверия.
И в этом объятии гигантская, тяжелая плита вины, которая давила на ее грудь шесть долгих лет, треснула, раскололась и рассыпалась в пыль. Она не исчезла бесследно. Боль от потери осталась, но она перестала быть уродливым, рваным шрамом. Она превратилась в тихую, светлую печаль. В память.
— Тебе пора, Кристин, — прошептала Маша ей на ухо.
Кристина отстранилась, посмотрела на нее.
— Куда?
— Туда, — Маша показала пальчиком куда-то за спину Кристины. — Тебя там ждут. Мама. Папа. И… тот мальчик, который держит для тебя дверь.
Она посмотрела на сестру в последний раз, пытаясь запомнить каждую черточку ее лица.
— Я люблю тебя, Машенька, — сказала она.
— И я тебя люблю, — ответила Маша.
Она помахала ей рукой, развернулась и пошла прочь, вглубь белого света. Она не оглядывалась. Она шла легко и уверенно, унося с собой своего плюшевого зайца и всю тяжесть этого мира.
Кристина смотрела ей вслед, пока ее маленькая фигурка не растворилась в сиянии. Слезы высохли. На их месте была пустота, но не та, страшная и холодная. А тихая, спокойная, чистая пустота, готовая наполниться чем-то новым.
Она медленно поднялась на ноги. Вина ушла. Искупление было получено.
Она развернулась в ту сторону, куда указала Маша.
И сделала шаг навстречу новой жизни.
Глава 24
Шаг в новую жизнь оказался падением в бездонную, темную пропасть. Белый свет, в котором растворилась Маша, схлопнулся, и Кристину поглотила густая, теплая темнота, похожая на ту, что бывает перед самым рождением. Она снова потеряла ощущение времени и пространства, но теперь в этом не было страха. Лишь спокойное, умиротворенное погружение. Она летела сквозь эту темноту, и ей казалось, что она слышит голоса — далекие, приглушенные, как будто доносящиеся через толщу воды. Они звали ее по имени.
Первым вернулось тело. Она почувствовала его тяжесть, неповоротливость, боль. Тупая, ноющая боль разливалась по каждой мышце, по каждой клетке, словно ее тело было одним сплошным синяком. Потом пришли запахи. Резкий, стерильный запах антисептика, который неприятно щекотал ноздри. Запах лекарств. И еще один, едва уловимый, но бесконечно родной — аромат маминых духов, смешанный с запахом больничной еды.
Она попыталась открыть глаза. Веки были свинцовыми, склеенными, они не слушались. Понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы разлепить их. Первое, что она увидела, был белый потолок. Не тот абсолютный, бесконечный белый цвет небытия, а обычный, земной потолок с прямоугольными плитками и тускло светящей люминесцентной лампой.
Мир медленно возвращался в фокус. Звуки становились отчетливее. Ровное, мерное пиканье какого-то аппарата. Тихое сопение. Шелест страниц журнала.
Она повернула голову. Движение отозвалось острой болью в шее.
Рядом с кроватью, в неудобном больничном кресле, дремала мама. Она выглядела старше, чем Кристина ее помнила. В ее темных волосах пробивалась седина, а у глаз залегли глубокие, темные тени усталости. Но даже во сне ее лицо было напряженным, полным тревоги. Одна ее рука лежала на краю кровати, в нескольких сантиметрах от руки Кристины.