Он жив.
Эта мысль была спасательным кругом. Она держалась за нее, как за последнюю надежду. Он сдержал свое слово. Он повел их. И он встретил ее на той стороне.
Позже в палату вошел отец. Он вернулся из очередного рейса, как только ему сообщили. Он не плакал. Он просто подошел, молча обнял ее, и она почувствовала, как дрожат его широкие, сильные плечи. В этом молчаливом объятии было больше любви и облегчения, чем в любых словах.
Они были все вместе. Их маленькая, израненная, но выжившая семья.
Ночью, когда все ушли, и в палате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь пиканьем приборов, Кристина смотрела в темное окно. Она была дома. Но она знала, что уже никогда не будет прежней. Игра забрала у нее шесть лет жизни, забрала сестру, забрала друзей. Но она и дала что-то взамен. Силу, о которой она не подозревала. Дружбу, закаленную в аду. И новое, выстраданное чувство к парню, который пожертвовал собой, чтобы она могла сейчас лежать в этой кровати и смотреть на звезды.
Игра окончена. Но настоящая битва — битва за то, чтобы жить дальше с этим грузом — только начиналась.
Глава 25
Время, в игре бывшее рваным, непредсказуемым и смертельно опасным ресурсом, в реальном мире потекло иначе — медленно, тягуче, как густой мед. Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Больничные стены, сначала бывшие символом спасения, постепенно превратились в стены новой, белой и стерильной тюрьмы.
Восстановление было долгим и мучительным. Атрофированные за шесть лет мышцы отказывались слушаться, каждый шаг с помощью ходунков по гулкому коридору был подвигом, каждое физиотерапевтическое упражнение — пыткой. Но Кристина упрямо, стиснув зубы, шла вперед. Она слишком хорошо знала, что такое настоящая боль и настоящая борьба. По сравнению с гонкой на блохах или прорывом сквозь орду на стадионе, эта монотонная битва с собственным телом казалась почти простой.
Но физическое восстановление было лишь вершиной айсберга. Гораздо сложнее было заново учиться жить. Мир ушел вперед на шесть лет. Появились новые технологии, новые моды, новые песни. Ее одноклассники закончили университеты, кто-то женился, кто-то уехал в другие города. Она же осталась семнадцатилетней девушкой в теле двадцатитрехлетней женщины, с дырой в биографии и грузом воспоминаний, которыми не могла поделиться ни с кем, кроме Дашки.
Именно Дашка стала ее мостом между двумя реальностями. Она приходила почти каждый день, приносила дурацкие журналы, рассказывала о новых фильмах и на пальцах объясняла, как пользоваться сенсорным телефоном, который казался Кристине артефактом из будущего. Они много молчали. Им не нужны были слова, чтобы понимать друг друга. Иногда, поздно вечером, когда в больнице все затихало, они говорили о том мире. Вполголоса, как заговорщики. Вспоминали Илью с его неунывающими шутками, суровую, но справедливую Наташу, даже Олю с ее колючками. Они вспоминали погибших — не как героев или предателей, а просто как ребят, которым не повезло. Эти разговоры были горькими, но необходимыми. Они помогали убедиться, что все это было на самом деле, что они не сошли с ума.
Отношения с родителями тоже менялись, медленно и болезненно. Первая эйфория от ее пробуждения прошла, уступив место неловкости. Они не знали, как говорить с этой новой, взрослой, пугающе молчаливой дочерью. А она не знала, как объяснить им ту пропасть, что лежала между ними.
Переломный момент наступил однажды вечером. Мама, как обычно, сидела у ее кровати, пытаясь завести разговор о каких-то бытовых мелочах. Кристина отвечала односложно, глядя в окно.
— Ты совсем перестала со мной разговаривать, Крис, — тихо сказала мама, и в ее голосе прозвучала та же нотка, что и в тот последний вечер, шесть лет назад. — Если что-то не так, ты всегда можешь мне сказать. Я же вижу.
И тогда Кристина не выдержала. Она повернулась к ней, и все, что она так долго держала в себе, вырвалось наружу.
— Я виновата, мам, — прошептала она, и слезы, которые, как ей казалось, давно иссякли, снова потекли по щекам. — В том, что случилось с Машей. Это из-за меня. Я солгала тебе. Я повела ее туда…
Она рассказала все. Про компьютерный клуб, про ложь, про аварию, про то, как эта вина сжигала ее все эти годы. Она говорила сбивчиво, захлебываясь слезами, ожидая упреков, обвинений, чего угодно.
Мама слушала молча, ее лицо было неподвижным. А когда Кристина закончила, она просто протянула руки и обняла ее. Крепко, как в детстве.
— Глупенькая моя, — прошептала она, гладя ее по волосам. — Ты думаешь, я не знала? Я мать. Я всегда все знала. И я никогда, ни на одну секунду, не винила тебя. Это был несчастный случай. Ужасный, чудовищный, но несчастный случай. А единственная твоя вина была в том, что ты боялась мне об этом сказать.