бёдра и тонкую девичью талию. Столкнувшись в дверях с Олегом, Мария, пропустила его вперёд,
плотно закрывая за собой дверь.
- Привет, Лёша, ты как?
- Мордой об косяк, - огрызнулся Смолин.- Болит, сука! Всё тело. Сделай что-нибудь.
- Да пойми ты, я итак делаю всё, что в моих силах. По-хорошему тебе надо в больницу, но…
- Что с глазом?
- Я не буду кривить душой, - Олег поднял рукав рубашки Алексея, впрыскивая ему инъекцию.
– Нужна консультация офтальмолога, а я хирург, Лёш, могу ли я делать какие-либо прогнозы?
- Через сколько я смогу ходить?
- Недели две, не меньше. Это если без костылей. У тебя сломано три ребра, отбиты почки,
Лёш…
- Хорошо. Месяц. У тебя ровно месяц, чтобы поставить меня на ноги.
- Алексей, послушай, - лицо у Ланчака вытянулось, а в глазах плескалось отчаянье. – Моя
жена…
- Не скули. У меня никого нет, кроме тебя. Прости за то, что пришлось вот так доставлять
сюд, но у Зимы не было другого выбора.
- Я всё понимаю, Алексей…
- Вот и славно. Позови Зиму, - приказал Алексей, шаря по спинке дивана в поисках сигарет.
Ланчак направился к выходу, забирая одноразовый шприц и ампулу с лекарством.
- Здорово, Лёх, - Зимовский обрадованно ухмыльнулся, усаживаясь на диване в ногах
Смолина. – Вижу, бодрячком.
- Ну как всё? – поинтересовался Алексей, поджигая кончик сигареты.
- Нормально. Все бабки Ежова на нашем счету. Через час я повезу Мышь с Пабло в аэропорт.
Надо только загримироваться, сейчас там Круглый из твоего сына девку делает.
- Похож? – хмыкнул Алексей, представляя Пашу в девчачьем платье и парике.
- Увидишь. Подозрений на границе не должно возникнуть никаких. Паспорта чистые,
нулёвые. Туда вылетают Клаудия и Хэлена Шульц, в Берлине новая смена паспортов, так что в
Гавану уже поедут Пабло и Лусия Гонсалес, твои законные супруга и сын.
- Гонсалес, - хмыкнул Смолин, делая глубокую затяжку. – А я тогда кто?
- О, ты у нас Хавьер Гонсалес, а я - Родриго Маркес, всё согласно легенде.
- А Круглый?
- Круглому досталось имячко покруче – Хуан-Карлос Ферреро.
- Твою мать, Хавьер Гонсалес…
- На у чё, вполне нормально, обычное кубинское имя.
- Хуан-Карлос, мда…
- Надо было тебя Фиделем назвать.
- Тогда уж лучше Эрнесто Геварой Линчем – встречали бы с транспарантами «Родина или
смерть!»
- Типа того.
- Зима, спасибо тебе, - Смолин вновь затянулся.
- Брось, Лёх.
- Ты сообщил Ахмеду о моём визите?
- В Каире тебя встретит наш человек.
- Легионерское братство…
- Так что не надо меня благодарить. – Зимовский посмотрел на часы. – Что он там копается.
- ПАБЛО! – крикнул Смолин. Боль постепенно отпускала, оставляя после себя длинный,
будто хвост у павлина, триумфальный шлейф торжества.
«У нас всё получится. Ника, малышка моя, прости, не уберёг!», - подумал он, поднимая
взгляд на входящего в комнату сына, и не удержавшись, разразился взрывом гомерического хохота.
Прелестная шестилетняя длинноволосая девочка, наряженная в джинсовую юбку, белые колготки «в
резинку», изящные ботиночки, с радостным криком «папа» бросилась к дивану, на котором лежал
Алексей.
- Сынок, с добрым утром, - Алексей, затушив сигарету в пепельнице, с трудом принял сидячее
положение.
- Привет, пап, - Паша прильнул к отцу, шмыгнув носом. – Давай поиграем?
- Не сейчас, позже, - Смолин улыбнулся, обнимая здоровой рукой сына.
- Ну, я пошёл, - Зимовский поднялся с места, – нам с Мышью надо ещё загримироваться.
- А когда? Пап? Когда поиграем?
- Я сказал не сейчас!!! Пабло, слушай меня очень внимательно!
- Хорошо, - Паша кивнул, обернувшись на входящего Круглова, но Смолин крепко взял его за
подбородок, заставляя неотрывно смотреть в глаза.
- Так сложилось, что я не могу полететь вместе с тобой. Я тебе вчера это уже говорил. Сегодня ты
вместе с Машей полетишь в столицу Германии Берлин.
- К немцам?
- Да, к немцам.
- Класс, а там будут пушки?
- Нет, там будут самолёты.
- Вау. Самолёты это классно! А на море когда? – Паша поднял на отца громадные глаза. – Ты
обещал! Я сегодня во сне видел море - такое синее-синее, я купался вместе с тобой и мамой.
Смолин, прочистив горло, шумно сглотнул. Кадык зло задвигался на его шее. Перед глазами, как
наяву предстала леденящая кровь картина: искалеченное тело любимой женщины, месиво крови - на
сидениях, полу, лобовом стекле, оторванная рука Вероники с подаренным браслетом,
душераздирающий крик сына, протяжный вой сигнализации. Глаз Смолина налился кровью, лицо
залила мертвенная бледность. Паша, испугавшись этого замораживающего своей ненавистью