— Хорошо, — не стал упорствовать я, — про суицид и про пять причин понятно. А если какой-то человек наработал на смерть, а его член семьи не заслуживает смерти близкого человека? Например, родитель своим отрицательным объёмом действий окончательно деградировал, но его ребёнок не заслуживает «смерти родителя». Один заработал «свою смерть», а другой не заработал «смерти близкого человека». Как разрешится возникшее противоречие?
— При обсуждении удачи я говорил, что любящий человек разбивает на части отрицательный объём объекта любви. В тобой описанной ситуации родитель остается жив и продолжает попытки усложнения, потому что в его жизни есть любящий ребёнок, не заслуживающий смерти родителя. Или в супружеской паре, где один жутко деградировал и давно несёт миру практически одно лишь разрушение, вполне наработав на «смерть», но второй в паре сохраняет в себе любовь и не заслуживает гибели любимого человека. В такой ситуации деградировавший партнёр продолжит нести своё бремя, и, как и родитель из предыдущего примера, будет реализовывать оставшиеся попытки усложнения. Любящие люди в прямом смысле «держат своих любимых на Земле», давая им шансы отработать свой отрицательный объём действий и усложнить энергетическую оболочку. Закон усложнения материи даёт человеку максимальное количество шансов для совершенствования. Но предел шансов ограничен целесообразностью для всей структуры материи. И если какой-то человек любит другого человека достаточно сильно, то любовь даёт необходимые основания для последующих шансов объекту любви, и поэтому он остаётся в рамках своей биологической жизни.
— Понятно, — задумчиво произнёс я. — Выходит, что детские смерти и смерти нерождённых детей — это факт невозможности их дальнейшего усложнения в нынешней форме?
— Именно так, — кивнул Мотя. — Происходит прекращение жизни, наполненной незаслуженными последствиями. Дети просто не заслужили последствий в виде страданий. Дети не создавали текущего разрушения социума, и оттого не обязаны исправлять последствия в отвратительных стартовых условиях. И это касается не только войн или терактов. Если вдруг зачавшая ребёнка супружеская пара меняет условия для рождения ребенка: люди ссорятся, перестают любить друг друга или расходятся, и ребёнок не заслуживает жить в новоявленных менее качественных условиях, чем были сформированы изначально, жизнь ребёнка прекращается. По той же самой причине — он не заслужил последствий некачественных выборов других людей. Пусть, как в данном случае, «другими людьми» являются его собственные родители. Взрослые люди своим потаканием тщеславию и разрушению приводят свой социум к упадку, и дети, не заслуживающие такой жизни, уходят из неё. Смерть — это не «наказание» и не «зло». Смерть — это продолжение усложнения в доступной для себя форме. Ведь люди приходят сюда учиться любви и уходят отсюда при исчезновении такой возможности. Для кого-то возможность любить исчезает раньше, а для кого-то позже. Поэтому задача взрослых людей оберегать, охранять и помогать детям до их полного формирования. Завершение формирования взрослого человека происходит примерно к двадцати четырём годам. Но помощь не должна быть выражена вероломными прямыми запретами деятельности. Помощь — это аргументированное разъяснение причин истинности и ошибочности тех или иных выборов маленького человека. И причём разъяснение на понятном для ребёнка языке в каждый конкретный период его взросления. Ведь каждому возрастному периоду — свои обёртки знаний. Какой смысл рассказывать пятилетнему ребенку, что, формируя отрицательный объём действий, он получит отрицательные событийные проекции? Лучше сказать, что если он будет шалить и проказничать, то Дед Мороз не подарит ему подарков. Совокупный объём действий и событийные проекции имеет смысл обернуть в красочных понятных персонажей из сказки. Человек подрос и отныне способен воспринимать более сложную информацию? Значит, настало время познакомить его с философией, с наукой, с Законом усложнения материи и с причинно-следственной связью.
Забавно, что Мотя обозначил момент взросления человека возрастом «двадцать четыре года». Точно время окончания второй «двенадцатилетки», о которых говорила Юма. В целом его слова были очень увесистым ударом по моему мировоззрению. На момент я даже отчётливо прочувствовал значение фразы: «Я знаю, что ничего не знаю». С другой стороны, всё просто — смысл жизни в созидании. Невозможность созидания прекращает жизнь. Это возвращало меня к замечательным словам соседа, что «миру нечего предложить тебе без твоего созидания». И в сложившейся ситуации я углядел удачный момент блеснуть так понравившейся мне его фразой: