Игорь почувствовал фальшь. Филин не мог не думать о тех, кто прочитает написанное. Он надеялся уйти сам, но он не отказался от последнего слова…
«Те двенадцать были обречены. Некоторым из них смерть принесла облегчение. Но отравил себя я. Медленно, безотказно действующим ядом.
Я всегда знал, что придется заплатить сполна. Почему же не заплатил раньше? Почему даже сегодня всеми силами оттягиваю последний взнос? Непреоборимый инстинкт жизни. Борьба за существование, хотя моя жизнь стала тяжким существованием. И еще нежелание сдаться непобежденным. Ведь меня пока не победили!
Прав ли я был в тот день, когда вынужден был решать? У меня не было выбора. Мы собирались закрыть госпиталь. Оставалось двенадцать человек, большинство инвалиды. Я сидел в своей каморке, которую называли кабинетом. Была ночь. Было поздно. При свете каганца, сделанного из снарядной гильзы я заполнял истории болезней так, чтобы немцам не к чему было придраться. Подъехали машины: легковая и грузовик с высоким кузовом, затянутым брезентом. Я увидел их в окно и понял: за ранеными.
Ко мне пришли двое: эсэсовский военный врач — мне уже приходилось иметь с ним дело — гауптштурмфюрер Вайскопф (межу прочим, он был совсем не блондин, а напомаженный до отвратительного блеска брюнет) и Кранц — переводчик. Если бы не было Кранца… Но он был. Сидел, вытянув подбородок, и переводил автоматическим голосом:
— У господина Вайскопфа есть предписание господина коменданта о ликвидации госпиталя.
— В госпитале осталось всего двенадцать человек. Они уже не жильцы. Собственно, еще несколько дней и произойдет самоликвидация, — возразил я, хотя знал, конечно, что это никого не убедит.
— Приказ господина коменданта не подлежит обсуждению. Он должен быть приведен в исполнение немедленно.
— Вы хотите забрать людей?
«И меня, и меня», — стучало у меня в висках.
Конечно, этот эсэсовский мерзавец понял, все понял. Он смотрел на меня презрительно.
— За свою жизнь вы можете не опасаться.
Я не мог скрыть своих чувств, и он усмехнулся. Только Кранц остался непроницаемым. Он знал, что худшее впереди.
— Но вы должны оказать нам услугу.
Вайскопф заговорил довольно оживленно. Я понимал отдельные фразы. Он говорил, что я цивилизованный человек и не должен связывать себя предрассудками.
— Какими предрассудками?
Кранц набрал в себя воздух. Я видел, как у него вздулись вены на висках.
— Ликвидацию госпиталя нужно провести немедленно. Но акция должна носить по возможности гуманный характер. Не нужно стрельбы, шума, излишней жестокости. Лучше, если солдаты, которые ждут внизу, вывезут трупы.
— Трупы?
— Да. Вы сделаете раненым инъекцию.
Вайскопф щелкнул замочком футляра, который держал в руках. Там лежали шприц и ампулы. Четырнадцать ампул. Две запасные, на случай, если у меня дрогнет рука.
— Я не могу этого сделать.
Он не пришел в ярость, как я ожидал. Он понимающе дотронулся пальцами до моего плеча и заговорил убедительно:
— Я предвидел ваши возражения, но надеюсь разубедить вас. Инъекция более гуманна, чем расстрел, а раненые погибнут так или иначе.
— Но почему я?
— Так удобнее. Они знают вас и не заподозрят плохого. А появление немца вызовет панику. Для них самих лучше, если смерть придет внезапно.
— Не могу.
— Я понимаю вас, как врач врача, но приказ должен быть выполнен. — Вайскопф сдвинул рукав, посмотрел на часы. — Даю вам пять минут на размышление. Если вы решите отказаться, то разделите участь раненых.
Потом минуты три все молчали. Вайскопф обиженно— как человек, зря теряющий время; Кранц — стиснув зубы, а я… я не помню, что было со мной. Гауптштурмфюрер взглянул на часы:
— Осталось две минуты. Почему у вас отсутствует логика? Двенадцать полумертвых умрут. Зачем вам к ним присоединяться?
Он был прав. Я взял шприц.
Поняли ли раненые? Не знаю. Кажется, нет. Кто-то был без сознания, кто-то спросил — зачем? Я ответил, что это новое лекарство.
Пришли солдаты и вынесли их на носилках.
Вайскопф, приложив руку к козырьку, сказал:
— Вы поступили разумно, коллега.
Я не чувствую себя убийцей этих людей…»
Ложь! Да, он не мог их спасти, но у него был выбор— остаться с жертвами или исполнить роль палача. Нелегкий выбор, но он сделал его. И отныне должен был убивать еще и еще. Следующим стал Кранц. Ведь Кранца убил он, а не Федор. Федор только ударил ножом…
«Я знал, что Кранц связан с партизанами. Следовательно, им немедленно станет известно о ликвидации госпиталя. Наивно было предполагать, что Кранц пощадит меня, или смогут понять партизанские вожаки. Этим людям логика, здравый смысл были недоступны. Ведь они вели священную войну! Я ввел раненым яд — значит, я убил их, значит, кровь за кровь, смерть за смерть! Меня некому было защитить, я должен был спасти себя сам. Но для этого нужно было сделать так, чтобы Кранц не смог ничего передать партизанам.