Разумеется, я мог прямо сообщить в гестапо о его деятельности. Но в ту кошмарную ночь, когда немцы уехали и увезли на грузовике двенадцать трупов, а я остался наедине со страхом и отчаянием в полуразваленном и пустом здании, в ту ночь при свете чадящей коптилки я перебрал много вариантов. Я был близок и к тому, чтобы осудить себя самому. Но я отверг этот вариант. Я хотел жить, особенно тогда, когда гибли многие. Я не хотел быть среди них, разделить участь большинства. Я решил бороться за себя, за свою жизнь. Я решил быть хладнокровным и действовать только наверняка, избирая наилучший, как сейчас говорят оптимальный, вариант. А прямой донос был вариантом не лучшим. Он связал бы мою судьбу с немцами, но они вызывали во мне только страх. И я знал уже, что они не победят. Однако избавиться от Кранца было необходимо.
Я написал сначала черновик. Потом переписал, изменив почерк.
«Как мне стало известно, в городской управе работает бывший заместитель директора местного исторического музея Леонид Кранц. Считаю своим долгом сообщить, что Кранц не лоялен по-отношению к новому порядку и германским властям. Совместно с сообщниками он замуровал в стене, отделяющей здание музея от бывшей школы, исторические ценности, известные под названием «клада басилевса». Цель акции — сохранение клада до возвращения большевиков.
Подтвердить это сообщение и помочь в обнаружении и изъятии клада может ныне арестованный и находящийся в распоряжении гестапо Федор Живых, который совместно с Кранцем принимал участие в сокрытии ценностей.
Патриот нового порядка».
Утром я отправил письмо в гестапо. Я достиг своего. Кранц был объявлен патриотом великой Германии! О большем трудно было мечтать. Я получил отсрочку.
«Отсрочка»! Мне кажется, что все эти годы я считал только отсрочкой, хотя фактически это было не так. Человек не может постоянно думать об одном и том же. И я не думал. Думал об операциях, делал карьеру, женился, воспитывал дочь и надеялся, что ее минет кара за грех отца.
Но у судьбы свои категории времени и пространства. Если бы тогда, в сорок втором, мне сказали, что целых двадцать лет меня никто не тронет, я бы счел, что впереди целая жизнь, а сейчас кажется, что лет этих не было, все промчалось моментально, в секунду, и отсрочки никакой не было. Время — это такая же иллюзия, как и все остальное в нашей жизни. Реальна только смерть. Теперь я это хорошо понимаю.
Кранц настиг меня из могилы. Когда я узнал от Устинова о его смерти, меня охватило что-то мистическое. Мне было непонятно, как попал Кранц в город, откуда и как он погиб. Связан ли его приезд со мной? В его появлении я увидел перст судьбы — «Мене, такел, фарес». И ждал.
Все-таки Федор пришел неожиданно. Такое всегда приходит неожиданно, хоть жди его каждый час. Я был дома один. Мне повезло. С самого начала ни одного свидетеля.
Сначала я не узнал его. На пороге стоял опустившийся полуинвалид. Удивительно, что он смог прикончить Кранца с одного удара! Тоже везение своего рода. И для него и для меня… даже для Кранца, наверно.
— Не угадываете, Валентин Викентьевич?
— Простите…
— Чего прощать? Не так уж мы часто видались с вами. У вас судьба своя, возвышенная, а я больше низом, так сказать, по дну жизни…
— Кто вы?
— Федор я… Федор Живых. Бывший партизан-подпольщик и отважный разведчик.
Он прошел в кабинет и долго рассматривал парусник на книжном шкафу.
— Забавная штука, — сказал он наконец. — И вообще, ничего живете. Не то что я.
— Вы пришли, чтобы пожаловаться на нужду?
— Само собой. А вы чего подумали?
И посмотрел на меня нагло, понимающе.
— Я думал, что вы пришли ко мне, как к врачу.
— Именно! Как в аптеку за лекарством.
— Какое же вам требуется лекарство?
— Дорогое. Денег не хватает купить. Может, одолжите без возврата? Подкинете пару сотен?
Я отвечал, как машина:
— Не понимаю.
— Чего уж там понимать! Дрожите-то, как осиновый лист. А я ведь и не сказал ничего.
— Что вы хотите сказать?
— Да так. Был у меня человек один недавно. В гости заезжал. Кранц. Леонид Федорович.
— Не припоминаю, — сказал я.