– А ты будешь моей львицей, – сказал он. – Если захочешь.
– Да, – прошептала Анна почти беззвучно.
А мысленно произнесла: «Ты даже не представляешь, как я этого хочу».
Кирилла Алексеевича била нервная дрожь, настолько ему было не по себе в этом уютном кабинете. Его приводили в смущение и массивный, черного дуба, стол, и огромный пушистый ковер на полу, и тяжелые лиловые занавеси на окнах, и многое другое, что в совокупности создавало атмосферу роскошной неги. Все это как-то не вязалось с его представлением о том, каким должен быть подобный кабинет.
На стене над письменным столом, прямо напротив двери, висел большой портрет человека с аскетически-строгим лицом. Казалось, он неодобрительно смотрит из рамы. Но хозяин этого кабинета не замечал осуждающего взгляда аскета. Зато ему нравилось суровое выражение его лица. Часто, стоя дома перед зеркалом, он старался придать своему лицу такое же. И с каждым годом у него выходило все лучше.
Однако сейчас он улыбался. Тема разговора была щекотливой, а время – с причудами. Еще несколько лет назад он бы так не церемонился. Но сейчас приходилось заходить издалека.
– Что же вы, Алексей Кириллович, – голос его был пропитан добродушием. – Всегда мы с вами дружили, и вот на тебе – пасквиль!
Маленький пузатый человечек, сидевший на самом краешке мягкого стула, в отчаянии всплеснул руками.
– А что вы мне прикажете делать…, – он запнулся, но затем, как ему было предложено в начале разговора, назвал собеседника по имени-отчеству: – Михаил Павлович? Я просто в растерянности. Приезжают, извольте радоваться, знаменитости, играют, что им заблагорассудится, и чего в пьесе и в помине нет, потом уезжают, а ты тут расхлебывай. Им цветы и аплодисменты, мне – неприятные визиты…
Он опять поперхнулся на середине фразы и с мольбой, словно провинившаяся собака, взглянул на хозяина кабинета. Но тот продолжал улыбаться.
– Алексей Кириллович, вы правы, это безобразие, – произнес он сочувственно. – И ничего нельзя поделать?
Директор театра задумался, тяжко вздыхая. Но ни одной спасительной мысли не приходило ему в голову. Тогда Михаил Павлович пришел на помощь, как бы между прочим заметив:
– У каждого человека есть свои слабости…
– Понимаю, понимаю, – воспрянул духом Алексей Кириллович. Он склонился к столу, чтобы оказаться ближе к своему собеседнику, и перешел почти на шепот. – Знаете, у меня есть подозрение…
И замолчал, не решаясь произнести вслух. Михаил Павлович терпеливо ждал, выдавая свое раздражение только тем, что постукивал остро отточенным карандашом по столу.
– Наркотики, – через силу выдавил Алексей Кириллович и испуганно взглянул на хозяина кабинета, надеясь понять, не перегнул ли он палку.
– Неужели? – изобразил удивление тот. Но сам тон, каким был задан вопрос, звучал ободряюще.
– Даже концерты из-за этого срывают, – сообразив, что угадал, зачастил Алексей Кириллович. – Безобразие! На них другие актеры смотрят, разговоры всякие идут…
– Нехорошо, – осуждающе покачал головой Михаил Павлович. – Так нельзя, вы правы. В следующий раз, когда они… Ну, не мне вам объяснять… Позвоните по этому телефону.
Он произнес несколько цифр.
– Запомнили? Сразу же забудьте после звонка. И номер, и все остальное. Вы меня поняли?
Алексей Кириллович угодливо-понимающе закивал.
– А теперь прощайте, Алесей Кириллович, – сказал хозяин кабинета. Улыбка пропала с его губ. Взгляд стал жестким. Лицо посуровело.
И он стал до странности похож на портрет, висевший над его головой.
Кирилл Алексеевич не помнил, как он вышел из кабинета, а затем на улицу, и только отойдя метров на сто от серого, в готическом стиле, здания, в котором он только что побывал, осмелился облегченно выдохнуть и вытереть платочком взмокший лоб.
Шел вечерний спектакль.
На сцене люди с красными повязками утверждали в городе порядок. Свой порядок, как они его понимали.
Станислава били четверо. Били всерьез – от страха. Он предупредил их заранее, что все должно быть как в жизни, реально. Не они его, значит, он – их. Не поверив ему на первом спектакле, теперь «дружинники» старались на совесть.
Зрители видели – здесь все по-настоящему, без дураков. И верили всему, что происходило перед их глазами на сцене.
А там хрупкая женщина бросала в лицо блюстителям порядка гневные слова… Она твердо знала – так не должно быть, это все только страшный сон, который не может вскоре не закончиться. Но для этого надо отдать все свои душевные и физические силы. И она не щадила себя.
Когда спектакль был сыгран, и актеры вышли на поклон, зрители встретили их молчанием.