Я, вроде, и задремал даже чуток, в кресле перед телевизором сидючи, потому что легкость и равновесие наступили у меня необыкновенные. Такие, знаете, легкость и равновесие, которые на горечи и печали замешаны, потому что боль и обида не проходят, и ещё ясней понимаешь, что мертвых друзей не вернешь и покалеченного не выправишь, но зато видишь, как себя вести и как действовать, чтобы им спокойно в земле лежалось, будто этот путь перед тобой по воздуху нарисован.
И тут — в дверь звонок. Кто бы это мог быть, думаю. Иду, пистолет на всякий случай за пояс под свитер засовываю, спрашиваю:
— Кто там?
— Михаил Григорьевич? — женский голос спрашивает. — Я к вам по делу.
Я дверь приоткрыл — девка стоит. Девка, прямо скажу, ослепительная. Мне бы годков двадцать сбросить — я бы уж перед ней раскуражился! Только глаза нехорошие. Слишком спокойные такие глаза, понимаете, будто ей все до лампочки, даже она сама.
— Слушаю вас, — говорю.
— Может, все-таки в квартиру впустите? — осведомляется. — У меня дело такое, что не хотелось бы на лестничной клетке обсуждать.
— Проходите, — говорю. От девки, думаю, вреда не будет.
Она заходит, снимает свою дубленку роскошную, шапку, из-под шапки волосы рассыпаются, прямо золотом сверкают. И вообще, она всем этим голливудовским актрисам, которые сейчас постоянно в нашем телевизоре, нос утрет.
— Где мы поговорить можем? — спрашивает.
— А в комнате, где телевизор, — и провожу её в комнату. — Вот, садитесь, — сажаю её в одно кресло, сам сажусь в другое, напротив.
Она смотрит на меня, её глаза округляются. И что она такое во мне увидела, недоумеваю я? А она вдруг как расхохочется!
— Ах ты, старый хрыч! — говорит. — А я-то тебя сейчас расспрашивать стала, как последняя дура!..
— В чем дело? — спрашиваю.
— Пистолет из-за пояса убери. Или ты меня боишься?
Я поражаюсь — и как это она разглядела, что у меня за пояс что-то заправлено, и тем более поняла, что это пистолет? Ведь ни Букин не замечал, никто другой из таких, кого на мякине не проведешь. Правда, на мне тогда, кроме толстого свитера, ещё пиджак застегнутый был, и за своими движениями я следил, а тут расслабился, шлепнулся в кресло так, что, действительно, пистолет на какую-то секунду неудобство доставил, и лишние складки на свитере нарисовались. И все равно, я был уверен, что женщине уж точно насчет пистолета не додуматься. Словом, я понимаю так, что эта девка не только красива, но ещё и во всяких переделках побывала. Что ж, вот и объяснение, почему у неё такие глаза.
— Ладно, — говорю, — выложу.
И выкладываю пистолет на стол.
— И я тоже, — говорит она.
Извлекает так изящненько «Макаров», родной брат моему, и тоже на низенький этот столик кладет.
— Значит, — говорит, — это ты одного из братьев Сизовых хлопнул? И, может, второго? Может, этот уцелевший Сизов со страху брешет, что его брат сбежал?
— Сбежал, — говорю, — на метр под землю.
— Полковник знает? — спрашивает она. — Если не знает, то я не проговорюсь.
— Полковник все знает, — отвечаю.
— Это хорошо. И что он о тебе говорит?
— Что сразу обо мне догадался, потому что я гений, — сообщаю с гордостью. — Правда, во-первых, засекреченный, во-вторых, по старости из гениев как бы и списанный.
— Какой гений? Снайпер?
— Ну да, стрелок.
— Забавно, — улыбается она. — Полковник мог бы и предупредить. Ведь знал, что я с тобой буду встречаться.
— Откуда ж ему было знать, что ты пистолет заметишь?
— Уж он-то знает, что я все замечаю… — улыбается она.
— А что он о тебе говорит? — интересуюсь.
— Что такой гадины ещё свет не видывал, — докладает спокойненько.
Я подумал.
— Так, значит, ты из этих, из исполнительниц каких-нибудь?
— Угадал, — кивает она. — Кстати, скажи, как к тебе обращаться. На «старый хрыч» ты, я видела, поморщился.
— За «хрыча» ответишь! — смеюсь.
— А полковник как тебя называет?
— «Дед».
— Хорошо, и я тебя буду «дед» называть. Устраивает?
— Лучше бы ты меня милым и дорогим называла, — шучу.
— Об этом не проси, если жизнь дорога. Я милыми и дорогими называю только тех, кого в работу беру.
— Вот как? — тут, наверно, у меня глаза округлились. Понял я, что за птаха ко мне залетела. — И ты так открыто об этом рассказываешь?
— Так полковник, наверно, все равно тебе расскажет, раз он на тебя ставку сделал. Лучше уж, подумала, я сама тебе скажу. Ты ведь болтать не будешь.