А ведь по крайней мере один из этой парочки мне неизвестных участвовал в погроме квартиры. А может, и оба — ведь и впрямь кто-то должен «на шухере» стоять, на лестничной клетке. Значит, внутри квартиры четверо, и за дверью один — всего пять получается! Трое братьев и двое гостей… И такая меня обида взяла. Эх, думаю, догадался бы ещё вчера, не одного бы подстрелил, а по крайней мере двоих! А теперь ищи-свищи! До Антона не доберешься, а их подельников и не разыщешь, ведь ничего о них не знаю, кто они и откуда.
Ну, ничего, авось, старая армейская школа не подведет. На рынке потолкаюсь, с людьми поговорю — где-нибудь да найду зацепочку к этим неизвестным.
И все равно, не очень я понимаю, что происходит. То, что они труп скрыли, меня смущает. Какое-то темное дело за этим мерещится.
— Ладно, — говорю. — Тогда, действительно, мне прямой смысл имеет в больницу отправиться, узнать, как там Настасья и Валентина, не нужно ли им чего. А оттуда можно и в милицию зайти, узнать у майора поподробнее, что там с признанием этого Сизова произошло.
— Любопытно? — усмехается Букин.
— Еще как любопытно! — говорю.
— Понимаю, — кивает он. — Ну, что, поехали?
— Поехали! — соглашаюсь. Мелькнула у меня мысль, чтобы врачу позвонить, узнать, пустят меня или нет, а потом решил без звонка двигаться. На месте все разузнаю, и все равно я в милицию потом зайду, а она ведь с больницей рядом, так что ничего не потеряю, даже если не пустят.
Оделся я быстренько, и мы к подъезду спускаемся. Букин передо мной дверцу машины распахивает. Машина у него солидная, со значком таким, на нашу «Волгу» похожим. «Вольво», значит. Хоть и видно, что машина не новая, но в порядке, в хорошем состоянии, и внутри все удобно и отделано.
— Поехали, — говорит Букин шоферу.
А я как онемел. Шофер директора — один из тех гостей, что у братьев Сизовых вчерась были — и которые, надо полагать, и настропалили оставшегося в живых брата спрятать труп и с повинной явиться! Не тот, что голосил, когда череп Сергея Сизова прямо на него разнесло, а тот, что поспокойней был и в сторонке держался.
Выходит, и Букин какое-то отношение ко всему этому имеет… И разом припомнились мне и разговоры насчет «профсоюза», который директору охрану обеспечивает, и мысли Лексеича, что смерть Васильича и Букину оказывается на руку…
— Над моим предложением, кстати, не думали? — спрашивает Букин. — Или не до того было?
— Как не думать, думал, — отвечаю я, с мыслями собравшись. Интересное предложение. И готов соответствовать, если у вас у самого интерес не пропал.
— У меня нисколько не пропал, — говорит Букин. — Так что можно прямо сегодня все оформить, если не возражаете.
— Я не против, — говорю. — Вот только с делами разделаюсь…
— Вот и отлично! Я за вами машину пришлю. Часа в три вас устроит?
— Думаю, устроит, — говорю. — К трем я должен со всем управиться…
— А не управитесь — не нервничайте, — говорит Букин. — Если что, шофер подождет. Вы, все-таки, человек заслуженный, так что право на уважение имеете, и чтобы с вашим распорядком считались.
— Спасибо, — говорю. — Но я уж постараюсь, чтобы не заставлять себя ждать.
А тут мы и до больницы доехали. В Имжах все близко — городок-то маленький.
— Значит, сегодня все решим, к обоюдному удовольствию. Удачи вам! говорит Букин.
— И вам того же желаю! — отвечаю я, выбираясь из машины, и топаю в больницу.
Нахожу Петра Ильича — ну, врача этого — и спрашиваю:
— Как там мои болезные? Можно к ним сегодня?
— Это не ко мне, — говорит врач, — а в приемное отделение. По-моему, сейчас не приемные часы, но пойдемте вместе, я похлопочу, чтобы вас пропустили.
Мы идем, а он говорит по пути:
— Да, нам пришлось сказать Анастасии Петровне, что Феликс Васильевич умер, так что вам не надо мяться и запираться.
— А Валентине сказали? — спрашиваю.
— Пока нет. Она ещё не в том состоянии. Не знаю, правильно ли мы делаем — может, потом шок будет хуже. Но… — и плечами пожимает. — Вы Валентину увидите, сами все поймете.
Распорядился он, значит, чтобы меня к больным пропустили, и я к Настасье поднимаюсь. Она лежит, лицо все заклеенное, синяки где желтеть начали, где ещё черными остаются.
— Привет, Настасья! — говорю. — Вот, допустили, наконец, до тебя. Дай, думаю, погляжу, как ты тут оклемываешься.
— Было бы на что смотреть! — отвечает она. — Такое лицо только в фильмах ужасов показывать.