Словом, как ни верчу — в нормальную картинку не собирается. Но чувствую, что я где-то рядом.
Сошел я с автобуса возле больницы, по пути в поздний магазин зашел. Взял Валентине два яблока, больших и красивых, и апельсин. В такую они влетели копеечку, что у меня в глазах потемнело, но пусть, думаю, девчонка порадуется.
Она чуть получше была — психологически, во всяком случае. И Настасья тоже. Посидел я и с одной, и с другой, разговорами развлечь постарался. Вроде, даже улыбаться они попытались. Но ладно… Тяжело про это рассказывать. Я, вроде, часть груза с их душ снял — и получилось, что этот груз на себя переложил.
Возвращаюсь я домой, поздно уже, совсем темно, и мороз злющий. Подхожу к подъезду, захожу, поднимаюсь по лестнице — и, не успел ключи достать, как неприятный такой холодок по спине, чую, рядом со мной кто-то есть, прямо сзади. Был бы у меня пистолет — я бы за долю секунды успел выхватить и шугануть негодяя, но пистолет так и лежит в мусорном ведре. А без пистолета я что — хромой старик, да ещё после директорской водки обалдевший. И так я после неё с большим напряжением туда и обратно в больницу таскался хорошо, такой мороз, что почти все повыветрил и меня встряхнул, по жаре я вообще раскис бы так, что двух шагов не прошел бы.
В общем, втянул я голову в плечи, удара жду. Вот, думаю, и пришел тебе, Григорьич, конец. Видно, за эти дни — особенно за сегодня — ты какое-то осиное гнездо излишне старательно расшевелил, по дурости своей, и будешь ты теперь валяться тут, пока соседи не обнаружат, и ни с кем ты не поквитаешься за обиду близких, и смерть твоя ненужной и незамеченной пройдет.
И вот ведь что интересно — мыслей много, а мелькают они с такой скоростью, что все успеваешь передумать в такие секунды, когда впечатление, что с жизнью прощаешься.
Но удара в тот момент не последовало.
— Здорово, дед, — говорит густой голос.
Я поворачиваюсь медленно… И… И…»
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Андрей Хованцев не спеша брел по морозцу. Было полчетвертого — как раз успеет к обеду, и увидит племянника, впервые за много лет. «Словно заново познакомлюсь!» — хмыкнул Андрей.
Ему было о чем подумать. Кроме тех соображений, которые он высказал полковнику, имелось ещё одно — о котором Андрей вслух ни словом не обмолвился, но которое тоже могло значить очень многое. И которое, скорей всего, было понятно полковнику не меньше, чем Андрею. Слишком понятно, чтобы дополнительно о нем говорить. А с другой стороны, слишком зыбкое, чтобы уделять ему время.
Почему после отсидки Гузкин не вернулся в родные места?
Как ни крути, он был «бытовушником», ведь убийство-то он совершил на бытовой почве любви и ревности, все его связи были в этих краях, вся шпана, которая ему поклонялась, и которая даже после семи лет отсидки встретила бы его — тем более встретила бы! — как признанного лидера. Все до единой завязки его жизни сходились в одну точку… Это «воры в законе» и преступники некоторых других категорий после отсидки могут рвануть в любую точку России, где, по их мнению их лучше примут или где они с наибольшим успехом затеют очередное «дельце». Но такие, как Гузкин, практически всегда возвращаются в родные места — если только нет исключительных обстоятельств.
Какие это могли быть исключительные обстоятельства?
Не надо забывать, что Гузкин сел ещё в советское время. Тогда действовал закон, сейчас отмененный, что «сидельца» можно было лишить прописки и права на жилплощадь, по заявлению родственников или соседей по коммуналке, не желающих жить с вернувшимся уголовником. Тогда, по возвращении из лагерей, человеку должны были предоставить социальный минимум жилой площади в каком-нибудь другом месте — порой в другом городе или населенном пункте.
Но для того, чтобы услышать «ты здесь больше не живешь», Гузкин все равно сначала должен был бы вернуться в родные места.
А вернувшись, на стал бы смиряться с «несправедливостью». Судя по его характеру, скорей всего поселился бы у кого-нибудь из своих дружков и постарался бы «отомстить» тем, кто выставил его из дома.
И вообще, если бы было заявление о том, чтобы лишить Гузкина прописки, полковник бы об этом знал — и рассказал бы Андрею. Не был бы полковник «без понятия», куда девался Гузкин.
То есть, этот вариант отпадает.