Полковник. Хорошо. Будем считать, славно поговорили. Завтра… то есть, сегодня… ещё раз побеседуем, а там решим, как лучше — перевозить тебя в Самару или до поры здесь оставить.»
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Врач Столпникова Аглая Ивановна оказалась милой женщиной лет пятидесяти, полноватой, но при этом живой и порывистой в движениях. Она без ложного стеснения приняла небольшие подарки, которые вручил ей Андрей — те же шампанское и конфеты.
— Как же, помню Леню Жилина, — сказала она. — Очень славный родился мальчик! — похоже, она помнила всех своих подопечных, которым помогла появиться на свет. — Надеюсь, у него все в порядке?
— В полном! — заверил Андрей. — Честно признаться, я к вам по несколько необычному делу.
— По какому же?
— Понимаете, я сейчас пытаюсь заново разобраться в обстоятельствах смерти моего брата… Двоюродного брата, я имею в виду, Леньки-старшего.
— Спустя столько лет?
— Да. Во-первых, вдруг всплыли некоторые странности, которым в свое время не уделили внимания.
— А во-вторых?
— Во-вторых, — Андрей рассмеялся, — я уже больше полугода работаю в частном детективном бюро и успел поднатореть в разных расследованиях. Вот и вообразил, что могу наконец приложить свой опыт к семейному делу.
— Понятно, — Столпникова тоже улыбнулась. — И что вы хотите узнать?
— У меня появились сведения, правда, не очень достоверные, что вместе с Лианой Некрасовой в роддоме находилась ещё одна юная роженица — даже младше Лианы, лет четырнадцати-пятнадцати. И что эти двое, будучи приблизительно в одинаковом положении, очень сошлись — во всяком случае, на те несколько дней, которые они провели здесь, в этом роддоме — и много болтали, откровенничая друг с другом. И что этой «подруге по несчастью» Лиана рассказала то, что больше не рассказывала никогда и никому — в том числе, и мне отказалась рассказывать…
— И вы хотите найти эту девушку, понятно, — кивнула Столпникова. — Что ж, постараюсь вам помочь. Это надо поднимать старые регистрационные журналы, архивы ворошить… Подождите здесь, я проверю… Когда, кстати, родился Ленька? Пятого декабря?
— Второго декабря восемьдесят шестого года.
— Вот видите, — вздохнула Столпникова, — возраст… Память подводит, точные даты начинаю забывать…
— Ну, если вы помните о каждом ребенке столько же, сколько о Леньке, то вам жаловаться на память грех! — откликнулся Андрей.
— Это вы мне льстите, — сказала она — но при этом осталась видимо довольна. — Посидите, подождите немного.
И она исчезла на какое-то время.
Андрей ждал где-то с полчаса, сидя у окна и созерцая унылый прибольничный пейзаж.
Столпникова вернулась с потрепанной регистрационной книгой и пожелтевшей медицинской картой.
— Вот! — провозгласила она. — Я помнила, что было нечто подобное, но боялась вас обнадеживать. Вот, смотрите… Елена Митина, пятнадцати лет, поступила одновременно с Некрасовой… Сейчас трудно сказать, в одной палате она с ней находилась или нет. Но, в любом случае, они могли контактировать и болтать между собой. Я бы помнила все точнее, если бы это была моя пациентка. Но её вела… — она взглянула ещё раз. — Да, доктор Пряхина, — Андрею показалось, что по лицу Столпниковой промелькнула тень недовольства и даже брезгливости.
— Эта доктор Пряхина была не очень хорошим врачом? — спросил он.
— Вполне нормальным, — ответила Столпникова. — Но… впрочем, не хочу злословить на коллегу. Она принимала роды у Митиной, и, судя по медицинской карте, Митина родила мертвого ребенка. Бедная девочка! Впрочем, для нее-то, возможно, так было и лучше…
— Вы сказали «судя по медицинской карте», — осторожно проговорил Андрей. — Что, на самом деле могло быть несколько иначе?
Столпникова тяжело вздохнула.
— Скорей всего, так оно и было, как написано. Просто у нас бывали случаи, что ребенка извлекали ещё живым, хотя он умирал буквально через несколько минут… если не секунд. Тогда его тоже записывали мертворожденным — чтобы было меньше возни с документами и чтобы, как считалось, матери не наносить лишнюю травму: мол, так она знает, что ребенок был мертв, и все тут, а скажи ей — ещё будет всю жизнь мучаться вопросом, мог ли он все-таки выжить или нет… Но главное — чтобы избежать абсолютно ненужных и идиотских разборок. Ведь при каждом случае смерти ребенка сразу после рождения, становившемся известным, тысячи комиссий начинали выяснять, можно ли все-таки было бы спасти этого ребенка, не имела ли тут местность халатность или непрофессионализм врачей… Почти в ста процентах делался вывод, что врачи ни в чем не виноваты, но вся эта бумажная писанина и разбирательства, часто по партийной линии… — она махнула рукой. — Я никогда не шла на такие мелкие подтасовочки, поэтому статистика у меня зачастую выглядела хуже, чем у других врачей — но зато все роженицы рвались попасть именно ко мне, и все жены и дочери начальства ко мне стремились попасть, поэтому никто никогда не заикнулся о том, чтобы трясти меня и выворачивать наизнанку. Да и в любом случае мне было на это наплевать. А Пряхина — не из таких. Она вполне могла записать в мертворожденные ребенка, прожившего всего несколько секунд.