Я чувствую толчок; корабль сел на воду и отдался на милость Верхнего Стикса.
– Так и что у тебя там за дела? – интересуется Верион, топая в свою каюту.
– Это для моего города. Особый заказ для некоего У Кха. Знаешь его?
– У Кха… А! Конечно же. Охотник за бестиями, нелегальный торговец, – Верион шевелит мандибулами, что у его вида означает приблизительно кивок головой. Он похож на муравья с изящными, отогнутыми назад задними лапами и коричневым хитиновым панцирем, покрытым ямками и шипиками.
– Правда, у меня проблема, – признаюсь я, – Мы с ним не знакомы. Я лишь узнала место, где он сейчас охотится. По совпадению, нужный мне зверь водится там.
– Выходит, ты тут не только из-за увлекательной экскурсии по Верхнему Стиксу, – скрежещет капитан корабля.
– Выходит, что так, – честно киваю я, – Меня интересуют твои пахучие визитки.
– Думаешь, у меня есть запах У Кха?
– У тебя просто не может его не быть, – усмехаюсь я.
До того, как стать капитаном, Верион провёл изрядное количество времени, путешествуя то тут, то там и налаживая полезные торговые связи. На своих потенциальных клиентов он регулярно заводил пахучие визитки. Я более чем уверена, что у старого проходимца есть запах У Кха и он в курсе, как того найти.
– Хм… – Верион задумчиво поводит усиками, и, чуть поломавшись, лезет в нижний ящик своего шкафа. Пахучие визитки выглядят как икра с масляной капелькой внутри, и Верион хранит их в завидном порядке.
– Кажется, нашёл, – он выкладывает требуемое на слегка мерцающую потайным блеском лабрадорита столешницу.
– Вот мой план, – начинаю излагать я, – Путь займёт время. Думаю, ты сможешь одолжить мне одного из своих роймов и отправить его к У Кха с пояснительной запиской. Я ни разу не была во Мшистых Далях, и меркабе попросту неизвестны необходимые координаты. Так что…
– Постой-постой, – он оживлённо машет лапкой, – Ты ведь знаешь, что роймы – товар дорогой и штучный? Ройм воспринимает запах – и это конец. Больше он не вернётся. А ты знаешь, как долго растут и развиваются лунные роймы, Над? Как тяжело их разводить?
– Я знаю, – со вздохом признаю его правоту я, – Но пойми меня. Мой город в опасности. Если план по его спасению провалится – я стану бездомной. Как и Голем. Покой нашего носителя будет разрушен.
Верион в знак солидарности скрежещет своими сочленениями, на редкость удачно копируя по-людски скрещенные на груди руки. Я знаю, что это сложный выбор, поэтому не решаюсь прервать его измышления.
– Это будет дорого стоить, – наконец изрекает он.
– У меня есть нечто такое, что стоит твоего лучшего ройма.
По рядам гребцов проходит содрогание. Может, они почти и не говорят, но могут понять самое важное.
– Неужели? – Верион, похоже, сомневается в моей адекватности, – И что же это за вещь?
– Ты слышал о мире Тысячи Ходов?
– О нём гласят легенды, написанные на камнях, чьи бока искрошились в пыль… Погоди. Ты же не хочешь сказать, что… Как ты…
– Видишь это? – я показываю ему свой шрам, – Мигрирующий постарался. Это был мой пропуск. То ещё местечко, скажу я тебе. Но то, что я хочу тебе предложить, является запахом. Запах твари настолько немыслимой, что если ты не будешь осторожен, он затмит и обратит в пепел твой разум. Что скажешь, это стоит ройма?
– Покажи.
Я извлекаю из груди маленькую колбу. В ней притаились остатки молока Мотылька.
– Открой.
– Лучше сядь, – прошу я. Самая я ничего не учую, но вот мирмы очень чувствительны к химическим веществам. Верион медлит, но в итоге располагается на столе:
– Давай, я готов.
Мне достаточно всего лишь приоткрыть колбу – и весь корабль замирает, словно замороженный. Сейчас каждый из них подобен сеттеру, которого бросили в цистерну, наполненную мочой норки. По истошному дрожанию усиков я понимаю, что сделка состоялась.
– Трах небесный! – я в первый раз слышу, чтобы неподдельный восторг и радость слились в столь изящной форме, – Что это, во имя лунного света, такое?
– Молоко Мотылька.
– Мотылька!.. Как тебе удалось… Нет! Ни слова больше! Это один из самых восхитительных запахов, что я обонял! Я бы всё отдал, чтобы лично узреть это существо!
– Лучше не надо, а то это может стать последним, что ты увидишь, – предупреждаю я, – Ну как, по рукам?
– По рукам!
Колба кочует в его коллекцию, и мы с Верионом идём в самый тёмный угол трюма.
– Вот этот очень хорош, – капитан корабля с видом знатока дотрагивается до крупного, размером с детский мячик, яйца, покрытого золотисто-белым шёлком.
– Думаю, он мне подходит, – с умным видом киваю я, не желая расписываться в своей полной некомпетентности относительно роймоведения.
– Хорошо, – Верион отсоединяет сферу от остальной грозди и возвращается к столу. Достаёт складную клеточку, кладёт туда яйцо, потом берёт в лапы шарик с запахом У Кха и прокусывает визитку. Наружу выскакивают скрытые до той поры хелицеры, теперь покрытые жёлтой эссенцией. После этого Верион протыкает яйцо, вводя внутрь химическое вещество и закрывает дверцу:
– Готово. Теперь весь смысл жизни этого ройма – У Кха. Надо подождать, птенчик скоро вылупится.
Не хочу показаться любопытной, но я тут же впериваюсь глазами в шелковистый шарик, и, кажется, перестаю моргать, как только лапка с тремя коготками начинает рвать своё младенческое пристанище.
Ройм вылезает, отряхивается от амнеотической жидкости и становится похож на пышный ватный шарик с торчащими по углам маленькими треугольными крылышками. Его голова декоративного кролика увенчана нежно-фиолетовым чубчиком. Над самыми глазами начинают разворачиваться ветвистые усики. Глаза ройма вспыхивают, он принимается возбуждённо притоптывать на месте и старательно хлопает ещё не обсохшими конечностями для полёта. Он похож на очень серьёзного плюшевого ослика, которому не терпится выбежать из игрушечного стойла на поиски приключений.
– У тебя есть время, пока не окрепнут крылья, – предупреждает меня Верион, протягивая листок и ручку, – Пиши свой заказ.
Для столь некрупного существа роймы очень сильные и на редкость целеустремлённые. Если он не разломает клетку – то расшибётся насмерть, пытаясь из неё выбраться. Поэтому я тут же принимаюсь строчить.
Когда всё готово, Верион раздавливает капсулу с клеем и пристраивает свёрнутую трубочкой записку прямо посередине крыльев перевозбуждённого животного.
– Отличный экземпляр… – вздыхает капитан корабля напоследок, когда войлочный шарик молнией вылетает на свободу, – Но обмен того стоил, так что нечего горевать. Надеюсь, он понравится У Кха.
Для того, чтобы использовать роймов как гонцов, мирмы играют с их инстинктом размножения. Самки роймов вылупляются раньше самцов, и, ползая по кладке, выбирают себе супругов, впрыскивая «паспорта» своих запахов в выбранные яйца. Это прививка верности и билет в один конец. Самец ищет свою «единственную и неповторимую», спаривается с ней – а потом позволяет сожрать себя заживо во имя будущих потомков. Впрочем, самка тоже вскоре погибает от истощения, снеся всего около шести яиц в общее гнездовье. Как ни крути, а родительские обязанности роймов это путь к верной погибели. Так что выбранный мною счастливчик, быть может, никогда не станет отцом, но зато не умрёт молодым. Он быстро поймёт, что У Кха никак не его самка, поэтому станет на редкость преданным домашним любимцем. Пару раз мне случалось видеть дримеров с роймами на плече; их модные пуховые чёлки были окрашены в фирменные цвета владельцев.