Горько усмехаюсь.
— Так что твоя игра окончена.
Я быстро натягиваю джинсы, прикрываю порванную ширинку футболкой, хватаю сапоги и куртку и иду к двери, не оглядываясь.
— Ты будешь со мной, чихуашка, — добавляет он уверенно, звуча у меня за спиной. — Не потому, что я заставлю. А потому что ты не сможешь иначе.
Я останавливаюсь лишь на секунду, затем открываю дверь и, не оборачиваясь, показываю ему большой палец.
И ухожу, чувствуя, как за спиной всё ещё горит его взгляд.
Поздно вечером я возвращаюсь домой и, не разуваясь, почти бегу в свою комнату. На ходу бросаю прислуге, что ужинать не буду. Голос звучит резче, чем я хотела, но сейчас мне всё равно.
Закрываю дверь и остаюсь одна.
Я срываю с себя одежду и со злостью кидаю её на пол — футболку, чёртовы джинсы, нижнее бельё. Руки дрожат, дыхание сбивается. Я лихорадочно ищу пакеты, чтобы сложить туда всё это и выбросить. Сжечь. Стереть. Чтобы ничто не напоминало мне о сегодняшнем вечере. О нём.
Нахожу пакеты, запихиваю в них вещи, не аккуратно — яростно. Завязываю узлы так, будто этим могу что-то исправить.
Потом натягиваю пижамные штаны и майку. Движения становятся медленнее, будто силы внезапно заканчиваются.
Я сползаю на пол и сажусь, опираясь спиной о основание кровати. И в этот момент всё, что я держала внутри, рушится.
Слёзы начинают литься сами — горячие, неконтролируемые. Я закрываю лицо руками, но это не помогает.
Чёртово желание.
Чёртовы чувства.
Чёртов порок.
Почему нельзя влюбляться в нормальных парней? Почему меня всегда тянет туда, где больно?
Неожиданно в тишину врезается стук в дверь.
— Николь, я могу зайти?
Я вытираю слёзы ладонью, шумно шмыгаю носом и, собрав остатки сил, отвечаю глухое:
— Да.
Дверь открывается, и в комнату заходит папа. На нём серые пижамные штаны, футболка и халат. Домашний, но всё равно собранный — он всегда такой. Даже ночью.
Он сразу замечает меня на полу и подходит ближе. Садится напротив, не задавая лишних вопросов.
— Ты отказалась от еды, — говорит он своим фирменным строгим голосом.
Тем самым, от которого дрожали министры, судьи и люди, привыкшие решать чужие судьбы. И который всё равно не пугал меня так, как мои собственные мысли.
— Я не хочу есть, — тихо отвечаю я.
— Хочешь стать анорексичкой?
Я резко качаю головой. Волосы падают на лицо, пряча меня от него. Я боюсь поднять взгляд, поэтому разглядываю деревянный белый пол, будто он может дать ответы.
— Пап… — голос срывается. — Я плохой человек?
Он мгновенно меняется в лице.
— Кто тебе это сказал? — жёстко спрашивает он. — Назови фамилию, имя и отчество — и этот человек окажется в тюрьме.
Я невольно усмехаюсь сквозь слёзы.
— Пап, — вздыхаю я. — Никто не сказал. Я… я сама так думаю.
Он наклоняется ко мне, берёт моё лицо в ладони и мягко удерживает за щёки. Пальцы тёплые, знакомые. Так он делал в детстве, когда я плакала и не могла остановиться.
— Николь, — говорит он уже совсем другим голосом, тихим и уверенным, — ты самый честный и правдивый человек, которого я когда-либо знал.
Я поднимаю на него глаза. Они снова наполняются слезами.
— Я горд, что ты выросла такой. И я благодарен судьбе за то, что у меня есть ты. Моя дочь.
Он большим пальцем стирает слезу с моей щеки.
— Запомни, чтобы ты не сделала, я и твоя мать будем любить тебя.
Я киваю, не в силах сказать ни слова, и просто позволяю себе заплакать снова .
— Спасибо, пап. Я тоже люблю вас с мамой.
Родитель кивает, после встает и говорит:
— Я попросил Анфису, чтобы она тебе все-таки принесла легкие закуски и твой любимый салат с сыром и авокадом.
На следующий день я так и остаюсь лежать в своей спальне. Телефон переведён в беззвучный режим и лежит экраном вниз, будто я боюсь даже случайно увидеть его имя. Я смотрю в потолок и думаю. Думаю слишком много.
Как мне вести себя завтра? Делать вид, что ничего не произошло? Или просто остаться дома и спрятаться от всего мира?
Мысли идут по кругу, снова и снова возвращаясь к одному и тому же.
Первое, что я понимаю с пугающей ясностью: Левицкий действительно хотел меня все эти четыре чёртовых года. Не день, не месяц — годы.
Эта мысль холодит сильнее, чем злость.
Я вспоминаю разговор с сестрой Дани. Вспоминаю, как друзья Левицкого уже знали обо мне. Тогда это казалось странным совпадением, теперь — складывается в чёткую картину. Я мысленно соединяю факты, словно точки на бумаге.