Значит, он не врал.
А если он не врал, значит, он не отступит.
Вадим Левицкий — не из тех, кто сдаётся или меняет цель. Если он решил, что я должна быть с ним, он сделает всё, чтобы получить желаемое. Терпеливо. Холодно. Методично.
От этой мысли становится не по себе.
И остаётся вопрос, который я упорно пытаюсь игнорировать, но он всё равно всплывает снова и снова.
А хочу ли я быть с ним?
Хочу ли я всего этого — его давления, его власти надо мной? Хочу ли я оказаться рядом с человеком, который так долго и тщательно выстраивал путь ко мне?
Я не знаю ответа.
Я была уверена, что разрушила чужие отношения, что стала причиной боли и расставания. Но правда оказалась куда грязнее: всё это было частью плана.
Плана по завоеванию меня.
Только ради чего? Ради любви?
Я горько усмехаюсь.
Нет. Левицкий не способен на любовь. Я слишком хорошо его знаю… или, по крайней мере, думаю, что знаю. Он не любит — он хочет владеть.
Контролировать. Присваивать.
Он не влюблён в меня.
Вадим одержим.
Наступает утро понедельника, и я сразу понимаю — я заболела. Температура почти под тридцать девять, тело знобит, каждую клетку будто сдавливает тяжестью, а сил нет даже открыть глаза. Мысли путаются, в висках стучит, а усталость наваливается волной, не давая пошевелиться.
Мама, не теряя времени, вызывает нашего лечащего врача, чтобы он немедленно назначил лечение. Осмотр, таблетки, уколы, строгие рекомендации — всё проходит как в тумане.
Проходит три дня, но мне не становится легче. Я всё так же лежу в кровати, утопая в подушках и тёплом одеяле, слушая тиканье часов и собственное неровное дыхание.
— Ласточка, как ты? — обеспокоенно спрашивает мама, присаживаясь на край кровати.
Она аккуратно ставит на прикроватную тумбочку стакан воды и таблетки, словно боится потревожить меня лишним движением.
— Чуть лучше… — мычу я осипшим голосом, едва разлепляя губы.
— Тебе нужно выпить лекарства, — мягко говорит она, подавая мне стакан и осторожно подкладывая подушки под спину.
Я приподнимаюсь, дрожащими пальцами беру стакан и послушно глотаю таблетки, морщась от горечи.
— Спасибо, мам…
Она гладит меня по волосам, медленно, успокаивающе. Я снова опускаюсь и тянусь к ней, укладывая голову ей на грудь. Мама обнимает меня одной рукой, а другой продолжает перебирать мои волосы, словно убаюкивая.
— Ласточка, я так тебя люблю, — тихо говорит она, и в её голосе столько тепла, что становится немного легче.
В этот момент в дверь раздаётся негромкий стук.
— Регина Кирилловна, — осторожно произносит голос очередной домработницы, — мы можем впустить курьера?
— Какого курьера? — растерянно переспрашивает мама и тут же добавляет: — А что он доставил?
— Цветы, Регина Кирилловна. Получатель — Николь Дмитриевна.
Мама удивлённо смотрит на меня.
— Хорошо, пусть принесут в комнату моей дочери, — говорит она и, повернувшись ко мне, с лёгкой улыбкой добавляет: — Интересно, кто тебе их прислал?
Я медленно качаю головой.
— Не знаю, мам… — хрипло отвечаю я, чувствуя, как першит в горле.
Спустя минут десять дверь распахивается, и в комнату входят горничные, несущие несколько белых плетёных корзин. В них — триста пятьдесят пять белых и розовых ранункулюсов. Цветы заполняют почти всё пространство комнаты, наполняя её нежным ароматом, словно я оказалась в цветочном саду.
— Надеюсь, они помогут тебе выздороветь, ласточка, — говорит мама, глядя на меня, закутанную в тёплое одеяло.
Она подходит к одной из корзин и замечает открытку.
— Здесь записка… — произносит родительница, открывая её. — «Выздоравливай, чихуашка».
Мама усмехается и качает головой.
— Кто дал тебе такое отвратительное прозвище? Хотя… не отвечай. У тебя же болит горло.
Сил реагировать у меня уже нет. Усталость окончательно берёт верх. Я закрываю глаза, вдыхая лёгкий аромат цветов, и медленно проваливаюсь в сон.
На следующий день в дом приезжает уже другой курьер. Он привозит мои любимые сладости — три коробки шоколадных конфет с разными начинками, изготовленные специально по индивидуальному заказу в кондитерской, которую я так обожаю. Те самые конфеты, ради которых люди записываются в очередь на месяцы вперёд.
Сегодня мне становится заметно легче. Температура наконец спадает, а голова уже не окутана плотным туманом — мысли проясняются, и я могу спокойно сидеть, не чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.
Я устраиваюсь в кресле напротив одной из корзин с цветами и долго смотрю на нежные лепестки ранункулюсов. В голове крутится один и тот же вопрос: как Левицкому удалось заказать эти конфеты, если в той кондитерской запись расписана на месяцы вперёд?