Владимира Тимофеевна смотрит внимательно, с тем самым профессиональным взглядом, которым когда-то оценивала людей и события.
— Да, — кивает она. — Я так и знала, что тебе подойдёт.
Бабушка отмахивается рукой, словно мы обсуждаем не люксовые покупки, а что-то само собой разумеющееся.
— Это не подарки, Никки. Просто способ напомнить тебе, кто ты есть, — спокойно говорит она. — Иногда такие вещи лучше любых слов поднимают настроение.
Я улыбаюсь шире.
Бабушка всегда знала мой вкус — без объяснений, без долгих разговоров. Она никогда не пыталась «осовременить» меня или навязать своё. Она просто чувствовала мой стиль.
— Кстати, раз уж мы в Милане, — продолжает бабушка как бы между прочим, — я купила тебе те самые золотые браслеты, о которых ты говорила. Тонкая работа, ничего лишнего. Ты их оценишь.
Она делает короткую паузу, словно наслаждаясь эффектом.
— Так что жди нашего приезда, внученька.
Потом её взгляд снова становится сосредоточенным, почти деловым.
— А теперь скажи мне, Николь, — мягко, но внимательно, — что ты делаешь сейчас?
— Я сейчас сижу в машине и… боюсь выйти.
Владимира Тимофеевна на секунду замирает, затем спокойно опускается в кресло, закидывая ногу на ногу.
— Почему? — спрашивает она.
Её тёмно-синие глаза внимательно смотрят на меня в экран.
Люди, которые впервые видят мою маму и бабушку по папиной линии, часто принимают их за кровных родственниц — у них действительно похожая внешность. В них есть одно и то же: холодная выправка, уверенность в каждом жесте, ощущение превосходства, которое не требует доказательств.
Все дети семьи Поляковых почти всегда блондины с синими глазами — это как знак, по которому сразу понимаешь, кто к кому принадлежит.
Моё исключение — папа. Внешне он пошёл в своего отца: тёмные волосы, строгие черты, но это совсем не нарушает гармонии рода. Наоборот, он словно особая нота в семейной симфонии, редкая, но не менее значимая.
Зато всё, что в нашей семье называют «чистой линией», унаследовала его сестра — моя тётя. Светлые волосы, породистые черты лица, тот самый взгляд тёмно-синих глаз, которым Поляковы смотрят на мир.
Такими же родились мои кузина и кузен. И я тоже — только мои глаза чуть светлее.
В нашей семье фамилия — не формальность и не традиция ради галочки. Полякова передаётся по женской линии. У бабушки был старый дворянский род, и это имя всегда означало власть, статус и право быть выше обстоятельств.
Мужчины приходят в семью, но имя остаётся за женщинами. Выйти замуж за Полякову — значит оставить своё прошлое и принять наш код, наши правила и нашу историю.
Мы этим гордимся. Поляковы не растворяются в других фамилиях, не теряют кровь и не отказываются от наследия. Род продолжается, пока живо имя. И пока женщины Поляковы его носят — династия существует.
— Никки? Ты меня слышишь? — мягко, но с едва заметной настороженностью в голосе, возвращает меня в реальность бабушка.
— Да, слышу. Я боюсь увидеть человека, к которому у меня очень неоднозначные чувства, — пожимаю плечами.
Из всей семьи только с суровой, прямолинейной Владимирой Тимофеевной я могу быть по-настоящему честной. Её ум виден в каждом движении: в том, как она внимательно слушает, как оценивает ситуацию за мгновение, как задаёт точный вопрос, на который сама же ждёт правду.
— Ты боишься своей реакции на него? — уточняет она, слегка наклонив голову. Её тёмно-синие глаза внимательно смотрят в экран, словно пытаясь прочесть даже то, что я не говорю вслух.
— Да… наверное. Я просто не знаю, как себя поведу, когда увижу его. Это странно?
— Нет, нисколько, — отвечает бабушка спокойно, без осуждения. — Ты запуталась в чувствах. Это нормально. Я тебе не рассказывала, но у меня было то же самое с твоим дедушкой. — Она улыбается, лёгкая морщинка у уголка губ появляется сама собой. — Я тогда думала, что он мне совсем не пара.
— Серьёзно? — удивляюсь я. — Я всегда считала, что у вас была любовь с первого взгляда.
— Нет, что ты. Художник, — усмехается она, и я вижу в этой улыбке всю её прошлую жизнь: ум, остроумие, лёгкую иронию. — Я никогда не любила искусство. И художников. Они казались мне слишком легкомысленными мужчинами. Я всегда видела себя рядом с политиком.
Её взгляд становится чуть хитрым, словно она сама вспоминает все ухаживания, все тонкие интриги, которые плела вокруг себя.
— И они у меня были, — продолжает она с лёгкой иронией. — Мужчины пытались покорить меня, восхищались, добивались… Вова потом всех их устранил… к сожалению.