Они разговаривают, смеются, поглощены друг другом, словно сцена из фильма “Богатые тоже любят”.
Я стою на пороге. Вдыхаю аромат кофе, цветов и вкусной еды.
И с той важностью, с которой произносят только самые судьбоносные реплики, объявляю:
— Мама! Папа!
Родители одновременно поворачивают головы в мою сторону, как по команде, будто хореография — их вторая натура.
Мама приподнимает изящную бровь, взгляд полный тревоги, в голосе — тёплая забота, смешанная с внезапным испугом:
— Ласточка наша, что такое? — произносит она, пристально всматриваясь в моё лицо, будто ищет в нём скрытые знаки бедствия, тревоги или… не дай бог, признаки болезни.
Папа, со всей аристократической строгостью, медленно откладывает в сторону блестящий нож с гравировкой и вилку, и с лёгким вздохом качает головой:
— Николь Дмитриевна Полякова, нельзя так врываться, когда люди завтракают, — говорит он, тоном, будто преподаёт этикет в частной школе для монархических особей.
Я подхожу к креслу из белой кожи с вышивкой ручной работы и плюхаюсь рядом с мамой. Она ободряюще кладёт ладонь на мою руку, но папа сужает глаза — у него этот взгляд "директорский", от которого даже наш лабрадор однажды перестал лаять.
— Николь, что происходит? — строго спрашивает он, будто я на допросе.
Я мгновенно разворачиваю телефон и показываю экран:
— У меня восемьсот тысяч подписчиков! — говорю, с азартом, как будто сейчас разыгрываю главный приз шоу "Кто хочет стать миллионером", — Смотрите!
Мама берёт мой айфон двумя руками, как будто это антикварная ваза из Музея Ватикана, и, глядя на экран, восклицает с таким искренним восторгом, будто я объявила, что поступила в Оксфорд:
— Ты молодец, ласточка! Так держать!
Своими ухоженными пальцами с перламутровым маникюром она передаёт телефон папе. Он подносит его ближе, щурится и, чуть приподняв темную бровь, изрекает с уверенностью:
— Умница. Но разве у тебя было не пятьсот тысяч подписчиков? Или я что-то путаю?
— Дорогой, у тебя всегда была отличная память на цифры, — говорит мама, лукаво улыбаясь и поправляя свою безупречно уложенную короткую стрижку. Кончики волос взлетают вверх, — стиль "парижское утро в спа-салоне".
— На вечеринке, я познакомилась с каким-то диджеем… американским, или английским, не помню. У него был акцент, но не слишком вызывающий...
В этот момент к нам бесшумно подходит Кира — наша горничная с походкой балерины и лицом, которое всегда как будто говорит: «Я всё замечаю».
Она аккуратно кладёт передо мной безупречно сложенную салфетку, ставит хрустальную тарелку, серебряные столовые приборы и изящный стакан.
— Спасибо, Кира, вы как всегда совершенны, — хором благодарим мы, как настоящие аристократы на приёме у королевы.
Женщина кивает и удаляется, а ей на смену приходит Марта — её юная протеже и одновременно звезда нашей кухни.
Она выкатывает на тележке завтрак, от которого у меня начинают течь слюнки:
яичница с трюфелем, овсяная каша с бананом и мёдом в фарфоровой пиале, тосты с авокадо, прошутто и брусничным соусом, круассаны, которые, возможно, прямиком из Парижа — и это ещё не всё.
А потом — напитки: свежевыжатый сок из мандаринов и персиков, кофе в тонкой чашке с золотым ободком, и вода, конечно, бутилированная, с альпийских склонов.
Я вдыхаю аромат, и желудок издаёт недовольный звук, достойный мюзикла.
— Так… на чём я остановилась? — спрашиваю, уже поднося ложку к каше.
— Доченька, ты что-то говорила про… диджея? — уточняет папа, наливая мне воду в стакан с таким пафосом, словно вручает бокал победителю Олимпиады.
Мама тем временем ловко берёт сервировочную ложку, накладывает мне ещё каши и по-хозяйски, а после украшает её тонкими ломтиками банана и лёгкой щепоткой корицы, будто завершает кулинарное произведение.
— Фредди Нокс. Он, кстати, оказался очень вежливым. И мы с ним… немного потанцевали, — стараюсь сказать это нейтральным тоном, но папин взгляд становится мгновенно тяжёлым, как свинец.
Таким взглядом можно плавить металл и дисциплинировать целую армию.
— Пап, ну не переживай. Я всё сделала, как ты учил. Границы очертила сразу. Он даже руку сначала не знал, куда деть, , — говорю я, стараясь добавить в голос немного легкости.
— Какой воспитанный молодой человек, — мечтательно говорит мама, поднося чашку кофе к накрашенным губам.
В ней всё идеально — от лака на ногтях до изогнутой брови.
— Мам, так уже никто не говорит! Он парень, а не кандидат в академики. Тебе всего лишь сорок два, а не шестьдесят два. — смеюсь я, пробуя кашу. Тёплая, чуть сладкая, с ореховой нотой — она, как всегда, идеальна.