— Юная леди, я напоминаю, что твоя мама просила не озвучивать её возраст, особенно утром. — вмешивается папа, отрезая аккуратный квадратик от яичницы и ловко отправляя его в рот.
— Ладно, ладно. Просто… Кирилл пригласил Фредди на свою "дачу".
Слово дача я произношу с особым акцентом. Потому что это вовсе не обычная дача, а настоящая загородная вилла с вертолётной площадкой, винным погребом и парком, который спокойно мог бы вместить оперу под открытым небом.
— Фредди зовёт меня с ними. Там ещё будет Эля. — договариваю, слегка понижая голос и уставившись в свою кашу, как будто она может дать совет.
Папа внимательно смотрит на меня. Наши глаза — одинаковые: сине-зелёные, как вода в утренней лагуне. И я чувствую, что он ловит каждое слово. Каждое движение. Не из недоверия — из любви. Из внутренней потребности защищать.
— Кирилл — это ведь тот самый Кирилл? Друг твоего Левицкого? — произносит он фамилию парня так, будто говорит не о студенте, а о старом враге, с которым вел дипломатические игры с шахматами последние десять лет.
Я медленно киваю, делая глоток сока.
— Да, пап. Кирилл Акимов. Новый парень Эли, — говорю, стараясь не встречаться с ним взглядом.
Опускаю глаза в кружку, где сок играет на стенках хрусталя, как солнечный зайчик, — и чувствую, как между нами с отцом повисает невидимая нить молчаливого разговора.
Мне двадцать один. Я взрослая. Учусь в лучшем вузе страны, говорю на трёх языках, принимаю решения, которые влияют на мою жизнь.
Но здесь, в этой столовой, за этим массивным дубовым столом, я всё ещё — любимая дочь. И в нашей семье тайн не бывает. Даже если порой очень хочется, чтобы они были. Мы слишком близки. Почти до боли.
Родители знают всё.
Знают, как Левицкий, с его вечной ухмылкой и напускной харизмой, отравлял мне жизнь.
Папа, как истинный стратег, в первые месяцы моей учебы на первом курсе, когда я пришла домой со слезами, был готов буквально «уничтожить» этого мальчишку.
Не словами.
Действиями.
Тогда он прошёлся по нашему дому, как буря, и с абсолютно ледяным спокойствием произнёс:
— Если он продолжит, я перекрою кислород всей его семье. Под ноль.
Слово «семья» в устах папы звучало не как социальная единица, а как группа влияния. Он мог бы сделать это.
Но мама — наш внутренний компас — мягко коснулась его руки, сказала что-то тихо, пониженным голосом. Я не расслышала.
Но папино лицо сразу изменилось — как будто внутри его механизмов щёлкнуло что-то важное. Он не отступил. Мой родитель перестроился. Пошёл другим путём. Тактически верным.
С тех пор он начал учить меня. Не как дочь, а как женщину. Держать дистанцию, видеть суть, быть выше.
И это сработало.
Я научилась. Научилась игнорировать Левицкого, не тратя на него даже взгляда.
И становилась лучше. Увереннее. Сильнее.
Мама всегда слушала мои рассказы об этом псевдовраге с лёгкой улыбкой. Иногда хохотала. Её смех — тёплый, как плед из кашемира. Помню, на втором курсе, за поздним ужином, она вдруг спросила, наклоняя голову, будто случайно:
— А тебе не кажется, что он тебе просто нравится?
Я тогда рассмеялась — искренне, до боли. Папа же только хмыкнул и, глядя прямо мне в глаза, тихо и веско произнёс:
— Таких «парней» рядом держать нельзя, Николь. У них ветер в голове, ни к чему не стремятся, зарабатывать не умеют, говорят красиво — а делают ничего. Мажоры. Безответственные. Бесхребетные. Мальчишки.
И это было не осуждение. Это был диагноз. Итог анализа.
— У Эли новый парень? — вдруг говорит мама, отвлекая меня от воспоминаний.
Она поворачивает ко мне голову и с удовольствием доедает круассан с лимонной начинкой. Её профиль — словно из итальянской гравюры.
Тонкий нос, выразительные тёмные глаза, высокая скула. Ей всего сорок два, но она выглядит максимум на тридцать пять. Фигура у неё — безупречная. Ни грамма лишнего. Ходит на йогу всего два раза в неделю, ест, что хочет, и при этом — изящная, лёгкая, уверенная.
Мне досталось её телосложение: стройная талия, изящная грудь, длинные ноги. Я понимаю, что красивой быть — это тоже своего рода ответственность. И мама с юности передала мне это правило — быть ухоженной не ради мужчин, а ради внутреннего достоинства.
— Я знаю отца этого мальчика, — вдруг говорит папа, откидываясь в кресле и устремляя взгляд куда-то в сторону, в свои размышления. Он не бросает слов на ветер. — Пётр… интересный человек. Но с криминальным прошлым.
В столовой становится на мгновение тише. В этот момент даже звук кофемашины, работающей в другой комнате, кажется громким. Мы с мамой переглядываемся. Я — с легким напряжением. Она — с контролируемым спокойствием.