Волосы собираю в низкий пучок — аккуратно, но не идеально, нарочно выпускаю пару передних прядей. Мне нравится эта нотка небрежности: она делает образ естественным, менее продуманным.
И на ногах — белые лодочки на скромном каблуке. Учитывая мой рост — метр семьдесят восемь, этого более чем достаточно.
Макияж — лёгкий: блестящая кожа, немного румян, прозрачный блеск, подчёркнутые брови.
Хочется выглядеть достойно: вечером — проводы Элеоноры в Англию на учебу.
Выхожу из спальни и направляюсь на кухню — просторную, наполненную светом, с мраморной столешницей, где приятно класть руку, и огромными окнами от пола до потолка.
На пути встречаю Марию, нашу горничную — она улыбается коротко, вежливо кивает, и я тоже отвечаю сдержанно, по-утреннему. Подхожу к холодильнику, достаю охлаждённый зелёный смузи и делаю глоток.
— Ласточка моя, ты выглядишь как я двадцать лет назад, — раздаётся из-за спины знакомый голос.
Оборачиваюсь — мама.
И она, как всегда, выглядит роскошно без усилий. Белые карго-джинсы сидят свободно, подчеркивая её безупречную фигуру, рубашка с закатанными рукавами небрежно заправлена. На ногах — тонкие чёрные босоножки. Волосы идеально прямые, а на шее — подвязка из золота, тонкая, почти невесомая.
— Мама, ты сама как с обложки Vogue. Папа вообще видел этот твой новый образ? — смеюсь, попивая смузи.
— Пока нет, — улыбается она, и в её голосе слышатся нотки радости и волнения, — Он всё время был занят. Кстати, пойдём со мной, кое-что покажу.
Мы выходим из кухни, я — чуть впереди, но потом уступаю ей шаг.
Мама открывает одну из своих гардеробных — ту самую, «святая святых», где хранятся исключительно сумки.
Воздух там пахнет кожей, французскими духами и чем-то, что не поддаётся описанию — богатством, может быть. Бархатные стены, зеркала в рамах, стеклянные полки. Hermès, Chanel, Dior — целая коллекция, от которой кружится голова у любой модницы.
Мама подходит к полке, берёт миниатюрную белую Hermès с серебристой фурнитурой — ту самую, которую я разглядывала прошлым летом — и протягивает мне.
— Это тебе. С началом нового учебного года, ласточка моя.
Я не сдерживаюсь — подлетаю к ней, обнимаю крепко, целую в щёку, чувствую её лёгкий парфюм.
— Мамочка… Я мечтала о ней два года…
В этот момент раздаётся низкий, чуть хриплый мужской голос:
— Девочки, что здесь происходит?
Папа.
В белых брюках и рубашке, слегка небрит, с заметными кругами под глазами — но как всегда собранный, в своей фирменной сдержанности. Он входит, осматривает нас, улыбается уголком губ.
— Мама подарила мне сумку! — сообщаю я, с гордостью держа её перед собой. — Пап, ты опять поздно лёг?
Он подходит, обнимает нас обеих.
— Поздравляю, дочь. Вечером жди ещё один подарок.
— А насчёт сна… — добавляет мама, поднимая идеально очерченную бровь, — Не переживай, ласточка. Через несколько недель у нас отпуск. Правда ведь, Дима?
Он смотрит на неё — устало, но с нежностью. И кивает.
Что ж, приготовьтесь, знакомимся с мужским главным героем!
____
Сергей Павлович, как всегда, выглядел безупречно. Его тёмно-синий костюм сидел настолько точно, будто ткань родилась на его плечах. Белоснежная сорочка — без единой складки. Галстук тёмный, с едва заметной текстурой.
На запястье — классический Patek Philippe, поблёскивающий в свете утреннего солнца. Кожа у него была безупречной, ухоженной, а подбородок — гладкий, свежевыбритый, как у манекена в витрине магазина.
Водитель вёл машину молча и точно.
В салоне звучал джаз. Пространство казалось идеально сбалансированным: запах кожи, тепло сидений, ровное движение сквозь город.
Мы ехали сквозь раннюю Москву. Она казалась стеклянной, хрупкой. Улицы ещё не заполнились спешкой, и город дышал отстранённо. Фасады бизнес-центров ловили первые солнечные лучи и отражали их.
Я смотрела в окно, глядя на прохожих.
Машина замедлилась и мягко остановилась у входа в университет.
— Приехали, — уважительно сказал Сергей Павлович, почти нежно.
Я заметила Лесю и Полину, стоящих у колонн.
Леся — как всегда, безупречна и холодна, как ледяной мохито в жаркую погоду. Она лениво опиралась на мраморную колонну и рассматривала свежий маникюр в оттенке латте.
На ней было строгое чёрное платье до колена, чёрные балетки, и, конечно, её фирменный прищур — смесь равнодушия и лёгкой иронии ко всему происходящему.
Полина, напротив, вспыхнула, завидев меня.