– Рязанова, ЮП21-1, — выдохнула она, стараясь держаться гордо, но губы выдали напряжение.
Преподаватель подошёл к своему журналу, бросив мел на подоконник с резким стуком, и начал медленно, с подчеркнутой демонстративностью, водить пальцем по списку.
– Раз уж вы считаете мои лекции недостаточно увлекательными, — голос у него стал ледяным, — Тогда вы, дамы, подготовите рефераты. Пятьдесят страниц. И презентации — по сорок слайдов. К концу семестра. Это — ваш допуск на экзамен.
В аудитории кто-то тихо присвистнул.
– Но! — он поднял палец, всё ещё не отрываясь от журнала. — Не вместе.
Палец замер, и преподаватель поднял взгляд:
– Полякова будет работать с Яковлевым Антоном. Рязанова — с Короленко Иваном. Яковлев и Короленко, здесь?
На мгновение повисла пауза. И тут из-за первого ряда чуть поднялась узкая рука.
– Яковлев присутствует, — отозвался тихий, неуверенный голос.
Я перевела взгляд на своего нового «напарника».
Антон Яковлев.
Скромный — даже не так, обычный. Парень из другой реальности, оказавшийся среди мажоров.
В клетчатой рубашке, как с рынка «Садовод», и старомодной вязаной жилетке, которую впору было бы носить преподавателю по бухгалтерскому учёту, а не двадцатилетнему студенту.
Щёки слегка впалые, очки в тонкой оправе сползали на нос, а худощавые плечи будто старались занять как можно меньше места. Он буквально вжимался в парту, словно хотел слиться с ней.
На его лице — то самое выражение, которое я замечала за ним не раз - равнодушие.
Не апатия, не надменность — просто полное, почти идеальное отсутствие эмоций. И, судя по тому, что он даже не сразу заметил, что я его разглядываю, Антону действительно было всё равно.
Ни капли раздражения. Ни намёка на смущение.Даже любопытства — ноль.
Как будто его назначили не в пару к самой популярной девочке курса, которую обсуждают во всей Москве, а просто… пересадили поближе к окну.
Может, так и есть.
Может, он искренне не хочет иметь со мной ничего общего.
– Короленко? — снова спросил преподаватель, уже с долей раздражения.
– Он заболел, но на следующей паре будет, Ратмир Николаевич, — ответила староста, выпрямляясь в кресле.
Она держала в руках планшет, как дипломат папку, и смотрела вперёд, будто это её личный брифинг в Госдуме.
– Хорошо. Продолжим лекцию.
Он развернулся, снова взял мел, но внутри меня уже бурлило.
Я села на место и невольно взглянула на Яковлева. Он снова писал, как всегда аккуратно, с подчёркнутыми заголовками и идеальным почерком.
Отвела взгляд от Антона, и в следующую секунду мои глаза наткнулись на взгляд, который с силой, почти физической, ударил меня в грудь.
Дьявол.
Левицкий.
Он смотрел прямо на меня.
Губы придурка были чуть приподняты в ленивой, нарочито равнодушной усмешке, в которой сквозило: «Я всё видел».
Взгляд пронзительный, самодовольный, чуть прищуренный — как будто оценивал меня.
И, как вишенка на торте - поднятый большой палец.
Я фыркнула.
Преподаватель как раз отвернулся к доске, начав писать мелом статьи, и я воспользовалась моментом.
Подняла руку, медленно, как в театральной постановке. Ладонь, изящная, ухоженная, с безупречным маникюром —и показала средний палец. Лак блестел глянцево, свежо, красиво.
На его лице не дрогнуло ни мышцы. Только лёгкая, почти уважительная усмешка. Он кивнул чуть заметно, как будто принял мой жест как приглашение к новой партии.
Придурок.
Я резко развернулась обратно, упёрлась взглядом в экран планшета и написала тему лекции. В голове гремело.
Счёт 1:1.
Глава 12
Оставшееся время пары я провела в полном молчании. Спина прямая, как струна. Руки сжимали ручку, конспект писался в лихорадочной спешке.
Буквы будто убегали от мыслей — я гналась за ними, строчка за строчкой, как будто остановись хоть на секунду — и снова Левицкий.
Его голос.
Его глаза.
Его губы.
Да, господи, хватит, Николь!
Леся сидела слева, полубоком ко мне, пальцем лениво перелистывала новинки ЦУМа. Экран телефона светился отблеском модных витрин: блестящие сумки, мягкие пальто, ботфорты с идеально отшлифованным каблуком.
У одногруппницы было лицо человека, который искренне верит, что шопинг может излечить гнев, если только выбрать правильную одежду.
Но взгляд оставался отстранённым.
Она, как обычно, ничего не говорила, только вздыхала едва слышно, когда пальцы замирали на особенно дорогой вещи.