Полина же, напротив, буквально светилась. Телефон вспыхивал снова и снова, и каждый раз на её губах появлялась лёгкая полуулыбка — отвечала кому-то быстро, с короткими паузами. Очевидно, вечер у неё уже был расписан — ресторан или вечеринка, кто-то звал, кто-то ждал.
Когда пара закончилась, аудитория словно ожила: скрип кресел, шелест тетрадей, голосов, спешащих на перемену.
Я медленно встала, собирая вещи аккуратно, без лишней суеты. В груди что-то сжалось, ведь нужно было подойти к преподавателю.
Ратмир Николаевич стоял у стола, собирая свои вещи в кожаную сумку — дорогую, это было видно сразу, но время и частые поездки придали ей благородную потертость. Он действовал неспешно, будто время не имело значения.
Я подошла ближе, стараясь держаться уверенно. Хотя сердце стучало в груди с глухим эхом, как на экзамене.
— Ратмир Николаевич, я хотела извиниться. Это было некорректно с моей стороны.
Мужчина поднял глаза. Сначала — просто взглянул, поверх очков, как это делают преподаватели по привычке. Но потом задержал взгляд, внимательно, с тем особым выражением, которое почему-то всегда заставляло меня чувствовать себя провинившимся ребенком.
В его глазах не было злости. Не было даже раздражения. Только усталость и глубокое, почти личное разочарование — как будто я подвела не просто его, а какую-то мысль, в которую он верил.
И от этого стало хуже.
Гораздо хуже.
— Полякова, — произнёс преподаватель мою фамилию чуть тише, чем ожидалось, с ноткой усталости, — Я о вас слышал только хорошее. Вы отличница, активистка, выступали на конкурсах за честь нашего вуза. Не ожидал от вас такого поведения. Вам ведь не двенадцать, чтобы устраивать базар на паре.
— Я понимаю. Больше такого не повторится, — ответила я чётко, глядя ему в глаза.
Он молча кивнул, будто принял это как должное, как нечто, что и должно было прозвучать.
— Надеюсь, — сказал Ратмир Николаевич, уже пряча папки в сумку. — И пришлите тему реферата на почту, как сориентируетесь с напарником.
— Конечно. До свидания.
Я выпрямилась, плечи чуть назад, подбородок ровно, как будто это была не лекционная аудитория, а подиум на закрытом показе. Шаги — выверенные, тихие, но твёрдые. Каждое движение — безупречно отточено, как у девушки, привыкшей держать лицо, даже когда внутри всё сжимается в тугой узел.
За дверью уже стояли девочки, ожидая меня с молчаливым напряжением.
Леся стояла, прижав к груди свою новую сумку, и снова уставилась в экран телефона. Она делала это нарочито: взгляд сосредоточен, губы сжаты в тонкую линию. Уж кто-кто, а Леся знала, как игнорировать с идеальной дозой равнодушия — будто меня здесь никогда и не было.
Полина, напротив, сразу перехватила мой взгляд. Её улыбка была неожиданно тёплой — ни издёвки, ни жалости. Просто человеческая улыбка.
Но я только кивнула в ответ — коротко, почти по-деловому, — и пошла вперёд, оставив позади шум коридора, чужие взгляды.
Но тут мимо нас проходил Левицкий — вальяжный, самоуверенный, в компании Лёвы Фёдорова и Миши Смирнова.
Он шёл так, будто университет — это не обязательство, а скучный факультатив между вечеринками и завтраками в ресторанах на Патриарших. Слегка расстёгнутая рубашка, дорогой, будто небрежно накинутый пиджак, шаги широкие, расслабленные — как у человека, которому всё можно.
Заметив меня, он приподнял брови, и, словно в замедленной съёмке, подмигнул.
Нагло.
С ухмылкой победителя.
Ведь он выиграл партию в нашей изощрённой игре, в которую играли только мы двое. Где правила знали мы оба.
Придурок.
Позади, на полшага сзади, шёл Лёва — как всегда, с широкой дежурной ухмылкой. Верный, как пёс у ног хозяина. В его глазах — пустота, заполненная чужими желаниями.
Миша Смирнов снова бессовестно пялился на Лесю. Словно забывал, что она его игнорирует уже пятый семестр подряд — с упорством, за которое в других обстоятельствах можно было бы дать золотую медаль.
Он пытался уловить её взгляд, зацепиться за хоть какое-то внимание, как за ниточку, способную вытащить его из зоны холодного игнора.
Но одногруппница и сейчас смотрела мимо.
Точнее — сквозь него.
В её лице не дрогнул ни один мускул. Как будто Миши просто не существовало. Воздух занимает больше места, чем он — в её мире.
Но я заметила, что краем глаза она всё-таки следила за Левицким.
Ненавязчиво, почти незаметно.
И тут влетает громкая, уверенная в себе почти до истерики Надя.
На ней — кашемировое платье цвета кофе с молоком, облегающее, как влитое. Оно подчеркивало фигуру, но старило девушку, придавая ей лишних пару годков. Я была уверена — платье куплено на деньги Левицкого. Именно так он и поступал. Переодевал девочек в свой статус.