И я узнаю Левицкого.
Этот ленивый, почти нарочито уверенный наклон корпуса, поза будто из рекламной кампании чего-то дорогого и бесполезного. Точный профиль, дерзкая полуулыбка.
Фу.
Я поджимаю губы. Не замедляя шага, чуть выше поднимаю подбородок. Гордо, с вызовом — ровно настолько, чтобы ни одна эмоция не прорвалась наружу. Холодная маска — мой щит.
Я злюсь. Сильно злюсь.
На него, на неё, на то, что он позволяет себе это здесь — в доме, где живёт наша одногруппница. В доме, где его точно узнают и передадут новость Полине, кто со мной был.
Зачем соблазнять девушку, которая работает в жилом комплексе нашей одногруппницы?
Придурок хочет, чтобы уже завтра весь универа обсуждал, что Левицкий и я провели вечер вместе?
Достаю телефон. Быстро открываю контакты Сергея Павловича. Он приедет — и всё. Просто сяду в машину и уеду.
— Чихуашка, я достал нам зонт, — неожиданно раздаётся позади его голос.
Низкий.
Спокойный.
Раздражающе расслабленный.
— Я припарковал машину за углом, — добавляет, как ни в чём не бывало. — Ты ведь выбежала на ходу.
Я резко останавливаюсь, разворачиваюсь. Смотрю на него.
Взгляд — колючий.
Недовольный.
Выжидающий.
— Зачем ты привязался ко мне? — спрашиваю холодно. — Ходишь за мной целый день. Для чего?
Он не отводит взгляда. Спокоен, сосредоточен. Начинает говорить, как будто объясняет ребёнку, который чего-то не понимает.
— Николь, если ты опоздаешь и пропустишь вылет Элеоноры, Кирилл меня убьёт.
Я всматриваюсь в его лицо. Пытаюсь найти хоть что-то — ложь, игру, манипуляцию. Жду нервный жест, лёгкое мигание, напряжение в челюсти. Но ничего. Всё — предельно ровно. Спокойное дыхание. Чистый, прямой взгляд.
Он говорит правду. Как ни странно.
Я отвожу глаза и моргаю, словно стирая напряжение.
— Ладно, — выдыхаю. — Раз тебе так важен Акимов, поехали. Осталось сорок минут.
Он не торопится отвечать. Просто улыбается — спокойно, с оттенком победы. Пропускает меня вперёд.
Мы выходим через стеклянные двери. Те плавно раздвигаются, будто признавая нас. На улице — влажная осенняя Москва. Тёплый воздух, блестящий асфальт, уже редкие капли дождя. Левицкий раскрывает зонт, подаёт его надо мной.
Молча.
Мы идём рядом и доходим вместе до машины.
Он открывает мне дверь LaFerrari. Я уже почти сажусь, как он привычным движением выхватывает у меня пакеты.
— Эй! — вскидываю брови.
Он молчит. Просто кладёт зонт в багажник и аккуратно устраивает пакеты тамже, садится за руль.
Машина трогается плавно, но с характерной мощью. Охрана на выезде узнаёт нас — шлагбаум поднимается заранее. Мы не тормозим.
Через пару минут уже мчимся по трассе. Город остаётся за спиной. Фары скользят по влажному асфальту. Всё пролетает мимо — магазины, мосты, дома.
Я молча смотрю вперёд. Внутри всё ещё гулко, колко.
— Я не верю в вашу дружбу с Акимовым, — тихо говорю, не отрывая взгляда от окна.
Мы мчимся по среднему ряду, иконка навигатора на моём телефоне показывает: до аэропорта осталось совсем немного.
Асфальт блестит в свете фар, дождь уже едва моросит, отражения фонарей размываются на мокрой дороге. Один за другим они пролетают мимо.
— Почему? — неожиданно спрашивает Левицкий. Его голос ровный, без иронии.
Я чуть поворачиваюсь к нему, но не смотрю в глаза. Говорю жёстко, сдержанно, почти сквозь зубы:
— Вы не из тех, кто умеет любить людей. Беречь их. Дорожить ими. Вы используете их. Хладнокровно.
Левицкий усмехается. Медленно, с тем самым выражением, которое вызывает непреодолимое желание ударить его по лицу. Но голос у него по-прежнему спокоен — почти будничный, как будто такие обвинения для него — не новость.
— Я и Кирилл дружим с детства, — отвечает он, — Мы знаем, кем мы являемся, но мы ценим друг друга. И если сейчас ему дорога твоя подружка, то я доставлю тебя к ней. Любым способом, чихуашка.
— Даже если ненавидишь меня? — спрашиваю тихо, чуть опуская голову. В груди — острая, давящая тяжесть. Словно на горле тугая петля.
Он бросает короткий взгляд в мою сторону. Молчит секунду. Потом поворачивает голову обратно к дороге и говорит спокойно:
— Чтобы ненавидеть тебя, чихуашка, мне нужно хотя бы что-то к тебе чувствовать.
Пауза.
Глубокая, обескураживающая.
— А я ничего не чувствую. Ты — просто одногруппница. Одна из многих. Через год я даже имени твоего не вспомню.
И всё.
Просто так.
Без эмоций.
Без нажима.
В груди будто что-то сжимается. Не потому что неожиданно — а потому что слишком правдиво.