Глава 14
Подъезжаем к аэропорту в полном молчании. В салоне тихо, раздается только ровный шум дождя по лобовому стеклу и мягкое урчание мотора. Слова Левицкого всё ещё пульсируют в голове, как послеударное эхо.
По идее, я должна была почувствовать облегчение: он ничего ко мне не чувствует. Это должно было снять напряжение, развеять иллюзии, что он ненавидит меня.
Но вместо этого — пустота. И лёгкий, почти физический укол. Как будто он задел что-то внутри, вывернул наизнанку.
Самооценку?
Гордость?
Возможно.
Я злюсь.
На него — за тупое мнение.
На себя — за то, что позволила этим словам задеть меня.
Мне должно быть всё равно.
Но невозможно просто выключить свои чувства и стать снова будто лучшей версией себя. Иногда саморазрушение — единственный способ понять: пора что-то ломать, переделывать, а потом понемногу выстраивать себя заново. По мелким кусочкам. Главное не уйти с головой в бездну.
LaFerrari плавно притормаживает, Левицкий паркуется, сдавая назад. Одним быстрым движением — отстёгивает ремень, выходит и открывает мне дверь, будто по привычке. Он делает это не глядя — и от этого всё кажется ещё более обычнымм за этот день.
Словно в этом нет ни намёка на заботу.
Просто — обязанность.
На улице мелкая морось, город будто дышит мокрым воздухом. Освещение дорогое — ровные прожекторы, стеклянные фасады переливаются отражениями огней.
Я молча выхожу и направляюсь к багажнику — хочу сама забрать пакеты с одеждой. Но он уже перекрывает путь. Встает прямо передо мной.
— Что ты делаешь? — устало спрашиваю, поднимая на него глаза. Придурок всё же выше меня почти на двадцать сантиметров — и этим бессовестно пользуется.
— Для чего ты забираешь пакеты? — спокойно, почти насмешливо отвечает Левицкий. — Я же всё равно повезу тебя домой.
— Ты что, сегодня мой личный водитель? — усмехаюсь, но мой взгляд колючий. — А если я вдруг решу не ехать домой, а, скажем, захочу в стриптиз-бар — тоже повезёшь?
Он не моргает. Лишь чуть наклоняет голову, с тем самым снисходительным выражением.
— Чихуашка, у тебя завтра коллоквиум по предпринимательскому праву. Плюс арбитражный процесс — двадцать восемь терминов выучить по нему. Думаешь, после просмотра на голых мужиков ты всё это успеешь?
Ублюдок знает, как я отношусь к учёбе.
Знает и бьёт точно, больно.
— Волнуешься за мою успеваемость? — поднимаю бровь, сжимая губы.
Он хочет что-то ответить, но его телефон начинает вибрировать.
Левицкий отвечает на звонок.
— Да. Мы уже здесь. Где вы? Сектор Б. Хорошо. Скоро будем. До связи.
Он опускает телефон и смотрит на меня:
— Пойдём, чихуашка. Твоя подруга уже волнуется, где ты.
И тут я вспоминаю.
Эля.
Чёрт.
Вся эта словесная дуэль с Левицким — и я забыла, ради чего вообще сюда приехала.
— Пойдём, скорее, — говорю резко, почти на бегу направляясь к входу.
Всё вокруг сияет — стеклянный фасад аэропорта бликует под архитектурной подсветкой, пол под ногами сверкает, будто начищенный до зеркала. Элитная зона вылета, отдельный сектор. Всё оформлено под частный вылет: охрана, помощники, персонал, тишина. Такую привилегию могли позволить себе немногие.
— Никки! — я едва не падаю в объятия своей лучшей подруги. Эля бросается ко мне, её голос дрожит. — Я думала, ты не приедешь!
— Прости. День был безумный, — шепчу, прижимая её крепко, будто от этого станет легче её отпускать.
— Сейчас ты рядом. Это главное, — выдыхает она, и в карих глазах сразу появляются слёзы.
— Только не начинай, Эля, — вмешивается Мира, стараясь держать лицо.
Сестра моей лучшей подруги стоит немного в стороне, но я махом подзываю её к нам. Она закатывает глаза, но всё же подходит.
Обнимаемся втроём — крепко, по-настоящему.
— Что здесь происходит? — раздаётся сзади раздражённый голос Кирилла.
— Ничего, о чем тебе стоит волноваться, — бросаю я, даже не поворачиваясь.
Мы отступаем друг от друга, смеёмся сквозь слёзы. Как будто видим друг друга в последний раз.
Парень моей лучшей подруги появляется в поле зрения в своём обычном расслабленном стиле, как будто всё происходящее его не касается. На нём идеально сидящий тёмно-синий бомбер из плотного кашемира, белая футболка и серые брюки с лёгкой посадкой.
Он приобнимает Элю за поясницу, притягивает к себе. Руки у него уверенные, жест немного ленивый — но в нём читается собственничество.
Левицкий стоит рядом со мной, всё тот же — молчание и взгляд исподлобья. Он кивает, когда Кирилл представляет моих подруг, но ничего не говорит. Просто сжимает губы — и скулы становятся резко очерченными.