Ему не нравится здесь находиться, но все же выполняет долг.
Я подхожу к Элеоноре, разглядываю её. Она уже не плачет, но глаза всё ещё блестят. На подруге — белоснежные клёш-джинсы с низкой посадкой и шёлковая кружевная майка в бельевом стиле.
Мира будто специально подчёркивает равнодушие к внешнему миру: серые мужские спортивные шорты oversize и такая же футболка, чуть спущенная с плеча. Нарочито небрежная, почти дерзкая, но при этом — всё на ней свежее, чистое и подобрано с тем же чувством, что и у модели с обложки скандинавского глянца.
Её невозмутимость — броня, под которой прячется волнение за сестру.
Я подхожу к Эле. Она старается держаться, но всё равно выглядит печальной. Пальцы поправляют выбившийся локон, взгляд на меня — долгий, внимательный.
— Ты будешь мне звонить? — тихо спрашиваю.
— Конечно, — шепчет подруга, которая мне почти как сестра, — И писать.
Я смахиваю непрошенную слезу.
— Я буду ждать.
Мира почти на автомате — спокойно, без лишнего театра — говорит парням отойти. Не командным тоном, но так, что спорить никто не решается. Она делает шаг в сторону, давая нам с Элей пространство. Кирилл и Левицкий удаляются чуть дальше, оставаясь в пределах видимости. Я не смотрю на них.
Сейчас мне всё равно.
Я не стыжусь своих эмоций. Не прячусь, не пытаюсь спрятать лицо или сделать вид, что мне всё равно. Пусть выгляжу жалко — мне плевать. Плевать на всё, кроме одной вещи: мы с Элей никогда не расставались так надолго.
Максимум — ссора на пару дней.
Но не год.
Не целый год.
Сейчас передо мной стоит не просто подруга. Элеонора - мне почти как сестра, которую я никогда не имела по крови, но всегда ощущала её сердцем. Именно она знала меня как никто другой. Когда в детстве кто-то шептал за спиной, что я странная, — она смотрела на меня и говорила: "Плевать, забудь их".
И я верила ей.
Мама всегда говорила, что Эля слишком умная для своего возраста. Но для меня она была спасательным плотом. Когда мне было плохо — просто сидела молча, держала за руку, и этого хватало.
Без лишних слов.
Без объяснений.
Лучшая подруга всегда чувствовала, когда мне тяжело, когда я на грани.
А теперь...
Я теряю её.
Нет — я уже начала терять. С того самого момента, как она влюбилась в Акимова. И это знание — как ледяной ком в груди.
Мне просто плохо.
По-настоящему.
Эля обнимает меня — резко, по-настоящему, с той самой силой, которая рвёт изнутри. И шепчет мне на ухо, почти не дыша:
— Николь, я тебя очень люблю. И… я хочу тебя попросить кое о чём.
Я молча киваю, подбородком задеваю её плечо.
— Говори.
— Присмотри за Кириллом. Мы решили попробовать открытые отношения, — она делает паузу, будто проверяет, как я на это отреагирую, но я молчу, — Я знаю, ты не переносишь ни его, ни Левицкого. Но… если можешь… пусть все думают, что он занят. Что он не свободен.
Я плотно поджимаю губы.
— Кем? Тобой?
— Нет. Тобой. Но тайно. Чтобы он не знал.
Я отстраняюсь немного. Смотрю ей в карие глаза, почти черные. Они почти беззащитные — редкость для Элеоноры, которая всегда держит лицо.
Слова рвутся наружу — возмущение, обида, протест. Но я глотаю их. Просто дышу, долго, ровно.
— Ладно.
— Спасибо… спасибо тебе огромное. Проси, что хочешь.
Я моргаю. Горло першит от сдержанных слёз.
— Обещай, что не забудешь меня. И не заведёшь новых подруг.
Эля мягко улыбается.
Протягивает мизинец.
Мы сцепляем пальцы, как в детстве, как будто можно так — скрепить всё, что внутри, обетом.
Возвращаются Мира, Кирилл и Левицкий. Акимов без особой нежности, но с каким-то своим внутренним теплом, целует Элю в висок. Мира, сдерживая эмоции, крепко прижимает сестру к себе, быстро, почти по-мужски. Потом делает шаг назад, будто боится, что снова потянется.
Мы стоим вчетвером. Я рядом с Левицким. Он, как обычно, молчит.
Элеонора уходит.
Не оборачивается.
Двигается уверенно, с прямой спиной, чуть виляя бёдрами — как всегда.
Как будто сейчас всё в порядке.
Как будто всё под контролем.
Но я знаю — знаю точно, — что внутри у неё творится то же самое, что и у меня.
Пустота.
Тонкая, болезненная тишина внутри.
Сдержанная боль и страх перемен.
Я прощаюсь с Мирой.
Подруга спокойно сообщает, что её заберёт Кирилл — буднично, отстранённо, будто это просто обычная формальность. В голосе Миры нет ни малейшего волнения. Ни тени тревоги, ни намёка на то, что только что в самолёте улетела её старшая сестра — Элеонора.