Музыка разливается внутри, заполняя пустоты, где прячется тревога.
Мысли о вчерашнем вновь поднимаются со дна сознания, как ил со дна спокойного пруда — тягучие, вязкие, неотвязные.
Элеонора так и не написала. Пустяковый, вроде бы, факт. Но в этом молчании есть что-то большее — пустота, в которой я начинаю слышать собственные сомнения.
Они словно шорохи внутри меня.
Тонкие, почти неслышные.
А потом громкие.
Потом оглушающие.
Добавляется чувство, что я теряю свое второе место в учёбе.
Что мои оценки — та хрупкая вершина, на которой я стояла, — начинает осыпаться.
Мой статус, моя уверенность, моё имя в стенах вуза — всё это незаметно будет отходить, уступая место Надиным улыбкам.
Каждое утро я повторяю себе одну и ту же мантру: вчера больше не существует.
Всё, что было, — осталось там, в другой версии меня.
Подхожу к зеркалу в массивной раме из потёртого золота — его заказывали во Флоренции, у старого мастера, чьи работы выставляются в частных коллекциях. Свет мягко отражается в изогнутом стекле, и я тянусь за крабиком, чтобы убрать волосы.
Но в какой-то момент замираю — взгляд цепляется за собственное отражение.
Синяки под глазами — резкие, будто проведённые углём по белому холсту.
Бледность кожи, тонкая, как папиросная бумага.
Прыщик на подбородке — крошечный, но именно он кажется финальной точкой в этой картине.
Я вздрагиваю.
Раньше такого никогда не было.
Никогда.
Что-то внутри словно трескается от своего нового отображения.
Но я, как всегда, подавляю эти чувства. Прячу панику куда-то глубже.
Выпрямляю спину, ровно дышу.
Я справлюсь.
Замажу.
Уберу.
Заколов волосы, выхожу из спальни и мягко ступаю по ковру из кашемира, ведущему к лестнице. Спускаюсь вниз бесшумно.
— Доброе утро, Николь Дмитриевна! Превосходно выглядите, — звонко произносит девушка с пылесосом последней модели Dyson, поднимаясь мне навстречу по лестнице.
Голос у неё чистый, но с лёгкой дрожью — будто боится сказать лишнее.
Лет восемнадцать, не больше.
Вижу её впервые. Значит, новенькая.
Я бросаю на неё взгляд — не злой, скорее озадаченный.
Превосходно?
Это звучит почти абсурдно. Хочется переспросить: она правда так думает или просто не умеет врать ? Но нет — в её лице та наивная, прозрачная искренность, которую давно вытравило из моего окружения притворство.
Я киваю молча.
Ни тени улыбки.
В наушниках довожу громкость до максимума — пусть заглушит не только её голос, но и всё остальное.
Сегодня я — не та, к кому стоит подходить.
Ни с вопросами.
Ни с любезностями.
Ни с добрым утром.
Прохожу мимо утренней суеты: горничные деловито протирают зеркала в резных рамах, лакированную мебель, крышку еще одного старинного рояля в музыкальной комнате.
Где-то мелькают подносы с постельным бельём, персонал то и дело пересекает коридоры. Официанты в выглаженных жилетах сервируют стол в столовой — кристально чистая посуда, серебряные приборы, свежие цветы в венецианской вазе.
Из-за полуоткрытой двери доносится разговор охраны — обсуждают смены.
В кухне шеф повар вместе со своей командой изучает новый рацион, составленный нутрициологом из Цюриха.
Я захожу и спокойно прошу шефа выделить мне отдельную зону — сегодня я приготовлю блины сама. Он кивает с лёгким удивлением и деликатно отступает в сторону.
Холодильник открывается мягко, с лёгким щелчком. Внутри — идеальный порядок: коробки, стеклянные контейнеры, этикетки с датами. Я беру свежие яйца, молоко A2, миндальную муку, экстракт бурбонской ванили в тёмной бутылочке из Парижа.
Взбиваю тесто — неторопливо, размеренно, точно. Каждое движение будто на автомате. Я не просто пеку блины — я собираю себя. Перемешиваю тревогу с мукой, растворяю беспокойство в капле ванили.
Пока я жарю первую партию блинов, кто-то из персонала заходит почти каждые две минуты. Все предлагают помощь — искреннюю, предусмотрительную.
Я улыбаюсь им — спокойно, чуть снисходительно, как это принято в нашем доме.
И отказываюсь.
Мне нужно сделать это самой.
Ведь это я вчера закрылась в молчании. Это я должна исправить свои ошибки.
Когда блины готовы, я аккуратно убираю остатки теста в холодильник, закрываю крышку контейнера с щелчком и прошу Екатерину Ивановну проследить, чтобы стол был накрыт к завтраку и официанты положили блины моим родителям.
Разворачиваюсь и направляюсь наверх — собираться.