— Антоша, спасибо тебе большое. Ты меня выручил!
Антоша — снова это.
Уже второй раз за вечер.
Интересно, Левицкий "опробовал" её или пока ещё в процессе?
На втором курсе он ведь уже отличился — переспал с молодой преподавательницей, которая только-только пришла после аспирантуры. Тогда об этом гудел весь факультет. Её потом уволили, бедную.
— Мария Константиновна, если понадобится моя помощь, обращайтесь. До свидания, — спокойно отвечает Яковлев.
Его голос вежливый, почти официально-нейтральный, но с ноткой уважения.
— До скорой встречи, Антоша, — чуть приторно тянет библиотекарша, но, заметив меня у выхода, мгновенно меняется в лице.
Улыбка исчезает так, словно её кто-то выключил.
Яковлев догоняет меня, и, не сдерживая лёгкой усмешки, я поднимаю руку, прощаясь с женщиной. Короткий взмах — как вежливый жест пассажира, которого высадили на нужной остановке.
Мы с Антоном выходим из библиотеки, шаги глухо отдаются в коридоре. На улице тёплый воздух уже успел сгуститься, как всегда в сентябре — вечернее солнце прячется за здания, окрашивая стеклянные двери в мягкое золото.
У входа в вуз мы останавливаемся. Несколько секунд стоим молча.
— До завтра, — говорю я первой.
— До завтра, — повторяет Антон, слегка кивая.
Разворачиваемся и идём в разные стороны.
Глава 18
— Что мне надеть, Эля?! — почти выкрикиваю я в телефон, стоя посреди спальни.
Воздух в комнате напоён запахом ванили и свежего хлопка.
Я только что вышла из душа, закутанная в белоснежный халат из мягчайшего турецкого махра. Волосы ещё влажные, тонкие пряди прилипают к шее.
На экране FaceTime появляется Элеонора — вытянувшаяся во всю длину на светлом диване, утопающем в декоративных подушках.
На ней пижамные брюки из кашемира цвета мокрого асфальта и майка из шёлка на тончайших бретелях. Волосы собраны в небрежный хвост, на лице — ни следа от макияжа.
За её спиной мерцает приглушённый свет дизайнерского торшера, из динамиков играет джазовая композиция — что-то из плейлиста на виниле.
В Лондоне всего шесть вечера, но она выглядит так, будто скоро ляжет спать.
— Покажи мне ещё раз те два платья, — просит она устало, но ровным голосом. Одной рукой подтягивает на колени кашемировый плед, другой — подгребает под себя подушку.
Прошла уже неделя с тех пор, как мы начали подбирать идеальный образ для вечеринки. Семь дней, десятки голосовых, тысячи фото.
И ни к чему не пришли.
То мне кажется всё слишком скучным, то ей — слишком вызывающим. Ни одно платье пока не прошло наш отбор.
Всё должно быть идеально.
Я кладу телефон на мраморную тумбу у кровати и направляюсь в гардеробную. На полу расстелен светлый ковёр с высоким ворсом, мои босые ступни тонут в нём с каждым шагом. Встроенный свет мягко подсвечивает ряды одежды — от идеально выглаженных рубашек до сверкающих платьев в защитных чехлах.
Пальцы скользят по ряду бархатных вешалок, на ощупь ощущается разница между тканями — шёлк, пайетки, шифон, креп. Достаю два варианта, которые мы отобрали вчера вечером.
— Итак, первое, — говорю, возвращаясь к телефону и поднимая его так, чтобы Элеонора видела всё чётко. В руках — белое короткое платье, расшитое мелкими стеклярусами. Оно сияет при любом движении, отражая свет, как ледяная корка на солнце. Глубокое декольте с перекрещивающейся шнуровкой, оголённая спина и чуть асимметричный низ — эффектное.
— Второе, — убираю первое в сторону и беру другое: ярко-красное платье. Гладкий, струящийся атлас обволакивает фигуру, тонкие бретели почти невидимы, а вырез на груди выглядит как недосказанность.
Элеонора чуть приподнимается, рассматривая каждое из них с сосредоточенной серьёзностью.
— Второе, — произносит она твёрдо. — Белое — классное, да, но оно больше для выхода на сцену. Красное — то, что нужно.
— Хорошо, — киваю, тяжело вздыхая, в который уже раз за день повторяя одну и ту же мантру. — И да, я помню. Все должны понять, что Кирилл — занят. Мной.
Последние два слова произношу с явным отвращением, словно вкус шампанского вдруг оказался дешёвым.
Морщусь, отводя взгляд в сторону.
— Это так противно говорить, честно. Я не понимаю, как ты вообще можешь любить такого… парня.
На экране Элеонора закатывает глаза и плавно перекатывается на бок. Её голова мягко опускается на шёлковую подушку, под пледом виднеется край одеяла с монограммой от Hermès.
— Никки… — предостерегающе произносит она, и в голосе слышится почти материнское терпение.
— Что? — фыркаю я, поправляя сползший рукав халата и подхватывая бокал с водой с ледяными дольками лимона. — Только не начинай. Не говори мне, что потом ты влюбишься в Левицкого. Я не собираюсь делать вид, что он мне нравится, если вдруг ты внезапно решишь, что у вас роман всей жизни. У меня голова от этого взорвётся.