Я оступаюсь. Каблук мюль за что-то цепляется.
Он мгновенно перехватывает меня, тянет ближе, не позволяя упасть. Его движения точны, отработаны. Будто он делает это не в первый раз.
Уже кого-то спасал от приставаний?
Ведёт сквозь зал, почти не касаясь, но с той самой властью, которой подчиняются без слов.
Бармен уже ставит на стойку стакан.
Прозрачная вода, ломтик лимона, пара ледяных кубиков, дрожащих в стекле. Я хватаю стакан обеими руками и пью залпом, почти захлёбываясь.
Холод проникает внутрь, отрезвляет, выталкивает туман. В голове начинает проясняться.
— Пришла в себя? — его голос звучит тихо, буднично, но за этой мягкостью чувствуется что-то иное.
Настороженность.
Я киваю.
Молча.
Губы всё ещё влажные от воды. Осторожно опускаюсь на высокий стул и только теперь понимаю, как сильно дрожат колени.
Он садится напротив, локти на стойке, взгляд цепляется за моё лицо.
Сканирует.
Его глаза — тёмные, внимательные, режущие.
Как у Левицкого.
Тьфу.
— Спасибо, что вмешался, — говорю спокойно, отворачиваясь. Слежу за танцующим залом, за чужими телами, чужой музыкой. — Но у тебя отвратительная охрана, Акимов. Стоит её сменить. Первый день работы клуба — и уже такой провал.
Он усмехается. Низко, глухо, будто сам себе. Уголки губ дрогнули — и это почти пугает. До этого он не улыбался вообще.
— Зачем ты пришла, подружка Элеоноры? — в один миг его лицо меняется. Становится жёстким. Серьёзным. В голосе — металл.
Шутки кончились.
Я чувствую, как поднимается раздражение, но сдерживаюсь. Притворяться — бесполезно. Но сказать правду я тоже не могу.
Остаётся одно.
— Я хотела увидеть Вадима, — говорю, выдыхая, как перед прыжком. — Обсудить наш выпускной.
Он не верит. Я это вижу. Щека чуть дёрнулась. Челюсть напряглась.
Но я продолжаю — твёрдо:
— Куратор только что сообщил новость: я и Левицкий отвечаем за организацию вечеринки после вручения дипломов. Нужно было обсудить всё.
Возможно, Мария Евгеньевна сказала мне это ещё вчера и просила сразу передать Вадиму… но он бесил меня все эти дни.
— Сейчас обсудить? В моём новом клубе? — произносит Акимов ровно, почти без пауз. Но в лице что-то меняется.
Незаметно, едва уловимо.
— Слушай, — я делаю шаг в сторону правды, — Я ненавижу твоего бести. Я заблокировала его везде ещё летом. И разблокировать ради одного вопроса? Не хочу. Это... принцип. Но если вечеринка сорвётся — я себя не прощу. Мне нужен он.
Я поднимаю глаза. Встречаю взгляд Кирилла. Не отступаю.
— Можешь считать меня сумасшедшей. Или глупой блондинкой, повернутой на вещах. Мне плевать.
Он молчит.
Долго.
Его глаза холодны, как стекло. Лицо — без эмоций. Только спустя несколько секунд он произносит:
— Его нет здесь.
Я резко поворачиваю голову. Брови сдвигаются. Голос срывается:
— Я останусь. Вдруг придёт. Всё-таки.
Он улыбается. Медленно. Хищно. Словно волк, загнавший добычу в угол.
— Оставайся, но пойдешь за мной.
— Почему я должна идти за тобой? Мне и здесь неплохо, — голос колется, как лёд.
Но Кирилл не реагирует.
Он встаёт. Спокойно. Даже не смотрит на меня.
— Подружка Элеоноры, если с тобой случится ещё что-нибудь — Вадим убьёт меня.
— Я не понимаю… — начинаю, но голос сбивается. — Вы что, прикрываете друг друга? Сначала он должен доставить меня к Элеоноре, чтобы ты не убил его. Теперь ты тащишь меня за собой, чтобы он не убил тебя. Вы вообще слышите себя? Что у вас там за круговорот угроз? И вообще, какая ему разница, что со мной произойдёт?
Он не отвечает. Просто уходит. Его силуэт растворяется в мягком свете, ведущем к лифтам.
Я сжимаю губы. Пальцы — в кулаки. Всё внутри протестует, но я всё равно встаю. И иду за ним.
Ненавижу их.
Всех.
Почему нельзя просто договорить? Сказали «А» — скажите и «Б»!
Мы подходим к лифту. Без звука двери открываются сами собой — ему даже не нужно нажимать кнопку.
Внутри — глухая тишина. Мягкое освещение, приглушённый гул механизмов. Я вхожу и сразу опираюсь на стену кабины. Холод металла пронзает спину, но не отталкивает.
Напротив — Кирилл.
Стоит спокойно. Руки в карманах. Взгляд острый, цепкий. Смотрит на меня не как человек. Как охотник. Как тот, кто ждёт, когда ты оступишься.
— Где мой пиджак? — спрашиваю я, оглядываясь вокруг.
— Он валялся на полу, — отстранённо бросает парень Элеоноры, небрежно поправляя манжет рубашки. Его голос безразличен, будто речь о мусоре, случайно забытом в чужом доме.