Левицкий улыбается. Не дерзко, не вызывающе — просто спокойно. Как будто это он хозяин ситуации.
А его девушка сияет, словно только что выиграла миллион долларов и теперь наслаждается каждым мгновением чужого унижения.
— Просто попросил воды, — говорит он всё тем же ровным тоном. — Или ты боишься Надю?
Я сжимаю клюшку. Слишком сильно — костяшки белеют, а запястья будто вот-вот хрустнут.
Он специально провоцирует. Проверяет, насколько далеко я готова зайти.
— Я боюсь, — тихо произношу, — Что могу в этот момент сделать то, о чём давно мечтала.
Я делаю шаг к нему. Медленно, уверенно. Левицкий не двигается. Не отводит взгляд.
Он ждёт.
Как будто хочет, чтобы я ударила.
На миг я действительно готова это сделать. Всё тело сжалось в одном намерении — просто замахнуться и…
— Подружка Элеоноры, остынь, — лениво бросает Акимов из-за спины. — Ты уже два с половиной часа без перерыва на поле.
Голос возвращает меня в реальность. Я моргаю, будто выныривая из густого тумана.
Поворачиваюсь, глубоко выдыхаю, заставляя себя расслабить пальцы на рукоятке.
— Я рада вашей поддельной заботе, — раздражённо отвечаю. — Но я не нянька.
Отворачиваюсь и возвращаюсь на поле. Отмеряю самое дальние расстояние до лунки, становлюсь в позицию.
Кеды прочно упираются в землю.
Замах.
Удар.
Мяч взлетает ровно, чисто, и падает прямо в лунку. И в этот момент я выпрямляюсь — и вижу её.
Вдалеке медленно движется гольф-карт. За рулём — девушка, удивительно похожая на ту, что сейчас должна быть в Лондоне. Сердце делает короткий скачок.
Я не свожу взгляда.
— Хотя знаете, — говорю негромко, — Я передумала.
Поворачиваюсь к ребятам:
— Мы возьмём гольф-карт. Паша поведёт.
Гольф-карт мягко скользит по дорожке, утопающей в изумрудной траве. Мы едем к ближайшему магазину на территории клуба, и я машинально оглядываюсь — взгляд цепляется за людей в пастельных костюмах, за белоснежные кепки, за солнце, отражающееся на стеклянных фасадах. Всё это слишком спокойно, слишком идеально.
Но внутри у меня — неприятное, гулкое чувство: я ищу её.
Я точно видела светлый хвост. Это не могла быть просто случайность.
Надя что-то недовольно бормочет, разглядывая витрины через экран телефона, а Паша ведёт гольф-карт уверенно, молча, будто вырезан из другого мира — спокойного и безразличного. Мне кажется, он чувствует моё напряжение, но не спрашивает.
И, может, правильно делает.
Вдруг я замечаю знакомую фигуру у стойки с клюшками. Лёгкая, уверенная осанка, привычное движение плечом — сердце на секунду замирает.
— Паша, останови, — говорю резко, почти приказываю.
Он тормозит, бросает на меня короткий обеспокоенный взгляд.
— Езжайте без меня. Мне нужно поговорить с кое-кем.
— На обратном пути заберём тебя, Николь, — отвечает он, пытаясь улыбнуться, но в глазах читается тревога.
Я киваю и выхожу.
Пальцы дрожат, когда я поправляю волосы. В груди нарастает знакомая боль — предательская, вязкая.
На поле я вижу её — Миру. В белом худи и чёрных лосинах, в идеально чистых кроссовках.
Она стоит на солнце, и кажется, будто всё вокруг подстроилось под неё: лёгкий ветер, ровная трава, тишина. Подруга смеётся чему-то про себя, делает удар, и мяч красиво летит вперёд.
Безупречно.
Как и всегда.
Я стою позади и вдруг ловлю себя на мысли: неужели наша дружба — игра?
— Привет, — говорю наконец, стараясь улыбнуться. — Мира.
Она поднимает голову. Её глаза расширяются от удивления, но на лице — ни капли смущения.
— Как перелёт? Как Швейцария? — спрашиваю я ровно, почти сдержанно. — Эля сказала, тебе там всё нравится. Что ты без ума.
Она моргает и опускает взгляд.
— Прости, Николь, — коротко отвечает она, убирая клюшку
Вот и всё? Прости?
Так просто — одно слово вместо всех объяснений?
— За что именно? — голос мой становится жёстче. — За то, что обманула нас? Или за то, что настаивала, чтобы я не провожала тебя в аэропорт? За то, что игнорировала мои сообщения? Или за то, что всё это время была здесь — и даже не сказала?
Она вздыхает, глядя куда-то мимо.
— За всё.
Меня будто бьёт током.
— Что происходит, чёрт возьми! — вырывается у меня.
— У меня сложный период, и... — начинает она, но я не выдерживаю и перебиваю ее.
— У тебя он с пятнадцати лет! — срываюсь я, голос ломается.
Мира молчит. Её глаза блестят, губы сжаты, и вдруг в них появляется что-то — боль, вина, может быть.
Но слишком поздно.
— Никки, я виновата перед тобой. Я признаю это. Но мне нужно было пространство.