– Люк рассказал мне о сегодняшних гонках, и я решил, что это мой шанс срубить бабла. Мы летели по городу на пределе скорости, но на одном из поворотов я не справился с управлением. Машина занесло, и я со всего размаха влетел в чужую тачку. Она загорелась и перевернулась несколько раз, прежде чем со страшным грохотом врезалась в бетонную стену. Я вылетел из своей машины, подбежал к горящей тачке и замер. Водитель валялся на тротуаре – без движения. Я тряхнул его за плечо, надеясь, что он хоть застонет, но уже через секунду понял: все, он уже труп. Но хуже всего было то, что, вглядевшись в его лицо, я осознал – передо мной один из сыновей Хардинга.
– Что еще за Хардинг? – Диана пыталась уловить хоть какие-то зацепки, которые могли бы дать ей надежду на спасение.
– Ди, очнись! Хардинг старший – один из самых мощных авторитетов в Детройте. Он крышует несколько нелегальных казино в городе. Ты понимаешь, что это значит? Если я не сбегу – он найдет меня и убьет.
– А как же я, Ти?
Томас обернулся и посмотрел на неё.
– Ты уже взрослая, справишься.
– Нет, не смей меня оставлять! У меня кроме тебя никого нет! Мы что-нибудь придумаем!
– Блядь, Ди, прекрати быть наивной дурой! Я убил сына влиятельного человека, и мне не скрыться от последствий.
– Тогда я поеду с тобой, – решительно сказала Диана.
– Нет. Я пока не знаю, что делать, куда сбегать, да и нас обоих не прокормлю. Вернусь за тобой, когда найду выход. А пока оставайся здесь.
Диана не могла поверить, что Томас реально собирается её оставить. Она почувствовала, как слёзы подступают к глазам, но быстро зажмурилась, взяв себя в руки. В жизни было слишком много моментов, когда нужно было быть сильной, и сейчас был не тот случай, чтобы сдаваться. Когда она наконец открыла глаза, всё, что она увидела, – это только как медленно закрывается входная дверь. Томас ушёл, и с ним ушло всё её чувство уверенности, оставив её полностью одну.
Она долго лежала на диване, бессильно уставившись в темноту, но так и не смогла уснуть. Время тянулось мучительно медленно. За несколько часов она успела выкурить почти всю пачку сигарет, и теперь их осталось только две. А курить снова хотелось. Она знала, что денег на новые тоже не было. Весь этот круг замкнулся, и Диана чувствовала себя так, как будто её жизнь – это один бесконечный тупик. Решив, что сидеть и жалеть себя – не лучший выход, она схватила ключи от мотоцикла. Не думая ни о чём, она вскочила и понеслась по ночному городу. Мотоцикл был её единственным способом уйти от мыслей. Скорость заставляла её хоть как-то отвлечься от всего, что было в голове. В такие моменты ощущение полёта было единственным утешением, хоть и временным. Но как только она остановилась у клуба, мысли вернулись – тяжёлым грузом осели на её плечах.
Скользнув взглядом по знакомому входу, она сделала глубокий вдох и пошла внутрь. Музыка тут же ударила в уши, создавая иллюзию, что можно хотя бы немного забыться, раствориться в этом мире шумных голосов и бесконечного движения. Она направилась к бару, решив, что здесь она хотя бы на время не будет чувствовать себя такой одинокой.
– Привет, Том. Мне чего-то покрепче и пачку сигарет. Но предупреждаю сразу – бабок нет, натурой не расплачиваюсь, – Диана взглянула на него с саркастической усмешкой.
Том улыбнулся её шутке, смахнув бутылку с полки. Налил ей двойной виски и положил перед ней пачку сигарет.
– Ты просто чудо, Том! – фальшиво выдала Диана, поднимая стакан и залпом опрокидывая виски.
Том приподнял брови, наблюдая за её действиями.
– Ого, тяжёлый день, что ли?
– У меня каждый день тяжёлый. Трудно уже понять, какой из них более дерьмовый, чем другие. – Диана вытянула сигарету и закурила. – Шрам сегодня здесь?
– Ага, на своём месте.
Диана встала, даже не поблагодарив Тома за бесплатную выпивку и сигареты, и направилась в дальний угол клуба. Это был её угол, её укрытие, в котором она могла немного сбежать от всего этого дерьма. У того места была та самая чёртовски уютная атмосфера, которая притягивала её каждый раз.
Шрам был тем, кого легко было бы не заметить, если бы не его лицо – искорёженное, будто его когда-то пытались стереть с этого света, но не смогли. Глубокие борозды ожогов тянулись от висков к подбородку, делая кожу бугристой, натянутой, словно потрескавшийся асфальт. Один глаз немного провис, другой горел холодным, колючим светом. Он не был ни старым, ни молодым – что-то около сорока пяти, с жёсткими чертами и руками, чьи суставы казались разболтанными, как у старой куклы. В его облике не было ничего угрожающего, но стоило задержать взгляд на секунду дольше – и появлялось смутное чувство тревоги, словно этот человек знает что-то, чего не должен знать никто.