-- Принц Шуль, -- лицо посланца Гемаля выражало прямо-таки вселенскую скорбь, -- увы нам, соединился с Тарком. Вышел на балкон подышать, и упал.
-- Ужас какой. -- прокомментировал сэр Максимилиан, получивший, почти у самого дворца шифровку и, вероятно, заранее написанные инструкции незнамо куда отбывшего Виризга, ознакомившийся с ними, и потому представлявший интерес тысячеградцев к персоне покойного. -- Даже страшно представить, как возрадуются теперь враги Имладона. Пойдемте, я готов. Ай, ну что за горестная весть -- сколь достойный муж покинул нас.
Благородный Годриг не считал, что о покойниках всегда нужно говорить или хорошо, или ничего, да и насчет наличия присутствия у "соединившегося с Тарком" Шуля несомненных и неоспоримых добродетелей имел довольно определенное и, для покойного, нелицеприятное мнение, однако ж положение, что называется, обязывало выразить скорбь хотя бы на словах.
-- Носитель множества мужских достоинств. -- согласился евнух. -- Прошу вас следовать за мной.
Следовать оказалось довольно далеко, практически на противоположную сторону отнюдь не маленького дворца, в коридорах которого царило совсем не характерное для этого времени суток оживление. Куда-то постоянно неслись служанки, стража стаяла с парадно-мрачными физиономиями, из некоторых комнат доносились неискренние стенания на тему "На кого ж ты нас покинул, сокол ясный"? Короче говоря, траурная церемония еще толком не началась, но подготовка шла по полной, и на все это накладывался траур по почившему в бозе, совсем недавно, принцу Нуману.
"Интересно, Джимшала скоро найдут, чтобы совсем уж не султанский дворец, а зал поминовения получился?", подумал сэр Максимилиан. В том, что непутевый принц уже кормит червей или, положим, крабов, он практически не сомневался. Как не сомневался и в скорой, если уже не случившейся смерти юного Ильяса, поспешившего смазать пятки салом при первых признаках начавшееся драки за власть. Поступил принц, безусловно, правильно, однако кто ж даст потенциальному претенденту на престол свалить за кордон, где жив он, скорее всего, останется, но станет козырным тузом в дипломатии немирных и амбициозных соседей султаната? Только дурак. А дураком Гемаль не был, не говоря уж о его матери, султанше Фирузе.
-- Прошу вас обождать тут. -- провожатый сэра Максимилиана остановился у резной двери, по бокам от которой вытянулись двое дюжих молодцов, самого что ни на есть неевнуховского вида -- ражие, бородатые, в чешуйчатых панцирях и шлемах, они подозрительно косились на аазурца, сжимая рукояти ятаганов и хмуря брови. -- Я доложу принцу о вашем прибытии.
Благородный Годриг хотел сказать посланцу нечто язвительно-напутственное, но тот моментально скрылся за дверью и сэру Максимилиану не осталось ничего иного, как с самым невозмутимым видом начать игру в "кто кого переглядит" с "Синими львами" (хотя знаки полка и были спороты с плащей пехлеван, больше быть часовые просто никем не могли). Игра закончилась ничьей, поскольку евнух вернулся уже минуту спустя и пригласил "почтенного Хайнриха Бойль" в апартаменты.
Принц принял мнимого купца наедине, хотя, на сей счет аазурец не питал ни малейших сомнений: за занавесями и драпировками, наверняка пряталось несколько телохранителей. Одет Гемаль был в фиолетовый, украшенный золотым аграмантом халат поверх малиновой дишдаши, а голову его покрывала фиолетовая же, увенчанная крупным рубином чалма. Талию принца опоясывал малиновый, шитый золотом, кушак в две ладони шириной.
-- Счастлив лицезреть Ваше Высочество. -- сэр Максимилиан согнулся в подобострастном поклоне у самого входа.
-- Проходите, проходите почтенный. -- возлежащий на тахте принц поманил Годрига рукой, указывая на небольшой табурет напротив себя. -- Присаживайтесь. Боюсь, времени у нас крайне мало.
-- Лихие настали времена, -- произнес разведчик, повинуясь команде принца усаживающийся на табурет, -- коли даже достойнейшие из достойных и могущественнейшие из великих не властны над своим временем.
-- Воистину так. -- скорбным голосом ответил Гемаль. -- Злой рок навис над Имладоном и моей семьей, почтенный Бойль. Отец и повелитель мой болен, и мало надежд осталось на его исцеление. Двух братьев, -- тут принц сделал движение, будто вынимает руками из груди свое разбитое и кровоточащее сердце и протягивает его собеседнику, -- двух своих самых близких родичей потерял я за два дня и страшусь теперь вестей о любезном моем брате Байасите, которого давешняя ужасная буря застала в открытом море. Джимшал же, которого я боготворю невзирая на его ветреность и невоздержанность, пропал. Горе, горе мне!