К сожалению, предаваться сладкой ностальгии ему помешал Хакан Коч — огромная и гнусная заноза в самом сердце клуба, отравляющая его существование своим ядовитым присутствием.
Окан вздохнул, словно выпуская из груди тяжкий груз. Этот человек всегда находил способ испортить самый светлый момент, превратить радость в пепел.
— Мне надо с тобой поговорить, — выпалил Хакан, словно плюнул, без всякого приветствия, словно они были не коллегами, а врагами, стоящими на разных сторонах баррикад.
Его верный прихвостень в лице известного адвоката держался поодаль, словно шакал, выжидающий момента, чтобы наброситься на добычу.
— Ну раз надо… — Окану ничего не оставалось, кроме как смириться с неизбежным. — Пройдемте в мой кабинет, Хакан-бей.
Кабинет Окана был отражением его самого — строгий, функциональный, лишенный всякой мишуры. Жалюзи приглушали дневной свет, создавая атмосферу приватности и сосредоточенности, словно он готовился к шахматной партии, где каждое движение должно быть выверено до мелочей. На стенах висели фотографии, запечатлевшие самые яркие моменты его карьеры: победные голы, словно взрывы фейерверков, триумфальные моменты с командой, рукопожатия с президентами и почетными гостями, словно печать признания его заслуг.
Хакан, напротив, казался здесь чужаком, инородным телом, занесенным ветром перемен. Его нервные движения, взгляд, бегающий по сторонам, словно загнанный зверь, выдавали внутреннее напряжение, будто он ждал удара в спину.
— Я думаю, ты догадываешься, зачем я здесь, — начал Хакан, не отводя взгляда, словно пытаясь загипнотизировать Окана, подчинить его своей воле. — Совет директоров решил, что клубу нужны серьезные перемены, иначе мы так и будем барахтаться среди середнячков, довольствуясь жалкими крохами.
Окан молчал, ожидая продолжения, словно приговора. Он уже все понял, прочитал в глазах Хакана, как в открытой книге, но хотел услышать это из его уст, чтобы слова прозвучали, как удар колокола, возвещающий о конце эпохи.
— Я предлагаю тебе… почетную должность, — Хакан так же нервно продолжил говорить, каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал яд. — Что-то вроде посла клуба. Ты будешь представлять «Галатасарай» на различных мероприятиях, встречаться с болельщиками… — владелец клуба замялся, понимая, насколько жалко и нелепо звучит его предложение, насколько унизительно оно для человека, отдавшего клубу полжизни.
Окан лишь усмехнулся, горько и презрительно.
— Иными словами, вы хотите, чтобы я ушел? — спокойно спросил он, словно речь шла о погоде.
В кабинете повисла тишина, густая и зловещая, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на стене, словно отсчитывающих последние секунды его пребывания в клубе. Окан не сводил взгляда с Хакана, пытаясь прочитать его мысли, увидеть его истинное лицо, скрытое под маской благополучия. В его глазах не было ни злости, ни обиды — лишь холодное спокойствие и легкое презрение к ситуации, как будто он наблюдал за представлением в дешевом балагане.
— Соглашайся, — пробормотал Хакан, смотря куда-то в сторону, словно не в силах выдержать взгляд Окана, он чувствовал свою вину. — У тебя есть хорошая возможность сохранить репутацию, а не то…
— А не то?.. — сейчас Окан даже улыбнулся, криво и иронично, понимая, что Хакан не умеет играть в долгие игры, что его натура рано или поздно возьмет верх.
— Твоей репутации конец. Так же, как и тренерской карьере, — прошипел Хакан, словно змея, готовая нанести смертельный удар.
— Что такое репутация по сравнению с тем, что я вложил в этот клуб… — речь Окана была скорее обращена к самому себе, словно он пытался убедить себя в своей правоте, в том, что он поступил правильно, посвятив свою жизнь «Галатасараю».
— Послушай меня, — Хакан начинал раздражаться, его план рушился на глазах. — Я долго терпел твои выходки, но все, хватит! Твои футболисты вконец отбились от рук! Оказывается, победу им принесли болельщики с удачей! Пресса теперь это мусолит во всех новостях!
Окан приподнял бровь, иронично глядя на него, словно говоря: «Неужели ты действительно веришь в эту чушь?».
—Слова Метина тебя настолько ранили, Хакан-бей? А мне хотелось до последнего верить, что ты не станешь рубить сук, на котором сидишь, что ты не уничтожишь то, что я создавал годами.