Четвертый, балаганный, будто бы “понарошку” - удар проломил архиепископский череп.
Кентербери посинел и опрокинулся, подавившись собственным языком.
Арестованных уводили, кто-то неохотно ворочал лопатой землю - погребение Кентербери было небогатым - в общую яму свалили десятерых убитых, в непристойную кучу-малу.
Старик-король молча поднялся с натруженных молитвой колен.
- Достаточно. Домой. Все - домой. Эй, вы!
Последнее было обращено ко мне и капралу Буардемону.
- Папская бумага у вас - вы и распоряжайтесь арестованными. Я пальцем о палец не ударю ради этого скверного дела.
Я лихорадочно думал, кровь наполняла виски, как винные мехи…
- Так… Рыцарей ордена… Командора… На покаяние к Престолу, пусть едут. А остальных - с вашего разрешения в Ньюкасл, в крепость. Я сам поведу процесс.
- Дозволяю… - кивнул король, тяжко садясь в седло - Будьте вы прокляты.
Я рысцой догнал восьмерых храмовников, месивших грязь в колеях -
- Командор! Я предупреждал вас.
- Идите к дьяволу. - огрызнулся Командор - Папская подстилка! Вы еще услышите о нас. Я подниму горные кланы.
- Благослови вас Господь. - я оставил его торжествуя.
Эдуард одной ногой в аду, его сын возможно, удержит власть, под угрозой хайлендеров освободит священников, а там - подписание мира, пусть даже на унизительных для Англии условиях.
- Все складывается как нельзя лучше, душенька. - сказал я тебе тем же вечером, когда мы ночевали под открытым небом в обществе конвоя и арестованных - теперь остается позаботится о нас самих. Ты - женщина, а я не солдат, по приезде я переговорю с принцем, возможно он окажет нам протекцию, подыщет мне доходное местечко. Надеюсь, молодой Эдуард прибудет в Ньюкасл, в срок. Все равно у Клиффордов делать нечего, турнир закрыт…
Ты медленно зачерпнула ложку грибной похлебки. В глазах твоих волхвовали сполохи костра. Сонный ужас по осьминожьи расползся по венам моим. Ты улыбалась. Еще не убийца, но соучастница.
Чья?
- Супруг мой - твоя фламандская чопорность прозвучала издевкой - дорогой. Принц Эдуард прибудет на место минута в минуту. О нем ты можешь больше не беспокоиться.
В эту ночь мы спали рядом, но врозь.
След на щеке от франтовского шарфа Весопляса мучил меня, как ожог, до рассвета. Я промаялся до ранних сумерек, встал и вдыхая ледяной воздух, запах остывших углей и конской шерсти, вынул из сумки писчие принадлежности.
Я был полон решимости, как святой Георгий накануне битвы.
На чистом листе появились скаредные слова:
” На имя Его Святейшества, Наместника Святого Петра на земле, Клемента V. Спешу уведомить высокую курию, в том что нечестивец, лжесвидетель, извращенный осмеятель … повинен в пленении рукоположенных и постриженных особ Британии, Ирландии и Шотландии, а так же в злокозненном совращении членов королевской семьи…”
Злые слезы горчили в глотке, меня замутило.
Гаденыш, лицедей, шлюха! Ты сделал меня доносчиком, Весопляс!
… Моя потаенная! Если бы я видел в те дальние дни, то, что описываю ниже! Теперь я могу незримо присутствовать среди этих людей, впитывать их запахи и размышления, но не в силах ни изменить их участь, ни даже дотронуться.
Вижу я и сейчас:
Можжевеловое урочище, сумрачные стволы вязов и буков на пологом склоне, и в глухих теснинах мечется проточная лесная вода.
В уединенных угодьях охотился со свитскими и челядинами барон де Клер. Алые куртки доезжачих, как блуждающие огоньки вспыхивали меж деревьев, и надтреснуто кричали рожки, и клочья пены рвались с конских лоснящихся боков. Рыжебородый барон - безликий, один из сотни дворян с малолетства выращенных по одинаковым законам, заурядный благородный кавалер без страха и упрека, его не занимало сейчас ничто, кроме борзых собак на струнных ладах свор да колотушечников, которые голося и гремя трещотками поднимали добычу.
Он вспоминал “Книгу о короле Модусе”, свою охотничью библию, и ждал, красиво остановив могучую андалузскую кобылу. И мечтал барон о пяти красных зверях: олене, оленьке, лани, косули и зайце, и жаждал травли пяти черных зверей - кабана, свиньи, волка, лисы и выдры.
Ему подчинялись псари, следопыты, арбалетчики, де Клер был доволен - и ждал рогового сигнала “зова воды”, весть о том, что олень загнан в ручей и можно начинать гон.
Тишина пала пуховым платом. Лошадь вздрагивала шкурой, и поднимался за спиной барона ветер.
Купа шиповных кустов, окровавленных царским цветением, заволновалась, ворвалось хриплое дыхание, хруст валежника.
Барон прицелился - ложе миланского самострела ласкало ладонь, сейчас грудь красного зверя примет короткий болт и в агонии померкнет коронованная рогами голова.