-
- У вас есть бумага, удостоверяющая ваши права - спросил Судья.
Весопляс протянул бумагу.
Ты рассеянно заозиралась, и тут, наглец, женоподобный ублюдок, оттолкнул меня плечом и взял тебя за руку.
- Ты что… - как из-под воды спросил я, медленно отступая.
- Пшел вон. - спокойно произнес Весопляс.
Играл Папа, играли спутники его, было старческое слабоумие был смех и шепотки в толпе.
- Смотрите, смотрите на него, пусть он не смотрит на нас, говорили в толпе, толпа, вы слышали, как он советовал королю, как его слушали в папской канцелярии. Ведьма, ведьма с ним… И беременная от черта! Его сожгут Вот он!
- Кто? - спрашивал я.
- Граф Даниель фан Малегрин, - отвечали мне, - содомит и растлитель, дурной советчик и малефик.
Имя… Имя мое… Как во сне я смотрел.
- Подпись! Подпись поддельная! - закричал Судья - Взять самозванца!
Я видел, как солдатня и монахи рванулись к вам, как ты закричала, весело по-звериному, закричала ты, Агнес любимая, несущая чужого ребенка.
Вас били до крови и заламывали руки, я молился в голос, чтобы из тебя вырвали твой незаконный плод.
Я слушал твой хрип, Весопляс, видел тебя в их руках, ломоть живого кричащего мяса.
Ты играл, Весопляс, задыхаясь, путаясь в подлеске, и говорил говорил кровью, которой был полон твой рот.
Я не видел вашего процесса. Не слышал твоих ответов вор, который взял мое родовое имя, как последний грош из чашки нищего.
Знаю лишь одно, в твою камеру Весопляс, пришел тот, кто называл себя когда-то Плаксой. Он исповедовал тебя и вложил облатку в ржавую гортань.
Собираясь уходить, Ян по прозвищу Человек обернулся.
- Зачем же ты, парень, обладая таким умом и сметливостью, столь любящий своего князя, стал лжецом и вором, как не тошно тебе было совращать обоих Эдуардов, сильных мира, которые правили и отдавал приказы?
- Отче, - сказал Весопляс - я лишь та крыса, что побуждает вас прибраться в доме. Пока будут живы те, что ставят ногу на горло мужчине или женщине, я буду возвращаться. Я тот танцор и игрец в пестром плаще, который скликает крыс на свой вечный последний праздник. Дай мне поцеловать ее перед костром, черна она, но прекрасна, возлюбленная моя… - прибавил Весопляс и заснул.
“Кто там в плаще гуляет пестром,
Людей пугая взглядом острым,
На черной дудочке свистя…
Господь, спаси мое дитя”
Я бросился в Глазго к душепокупщику Раймону и пал в ноги ему,
- Я продал тебе душу, демон, продал за ночь с Наамах! Пощади их, не в огне! Пусть не в огне!
- Простите, сказал Раймон, - но за вас, дабы вы развлекались с Ноэми - продал душу Феликс Весопляс. Вот его подпись. Форма соблюдена и договор необратим. А ваша душа, дорогой Даниель, не сочтите за дерзость, нам не надобна. Товар неходовой. Может быть в картишки сыграем? Не бойтесь - партия на интерес. Больше с вас взять нечего.
Ты умер на рассвете.
Я видел ваше сожжение, стоя в толпе вместе с остальными.
За гомоном зрителей, не расслышал ни псалмов, ни приговора.
Первой вывели тебя, моя преступница. Твои волосы остригли, чрево тяжко выделялось под смертным балахоном. Из-за жестокости времен скверных, военных, инквизиторы обошли кодекс и не дали тебе дождаться родов.
Почему так знакомо лицо палача?
Кат шел не скрывая лица, ражий дебелый, Весопляс казался рядом с ним ребенком.
Как бережно и важно вел его палач, словно прогуливался со взрослым сыном, гордый и ласковый.
Я был ошеломлен - в черном колпаке заплечных дел мастера вышагивал Смерд - теперь я понял, что имел в виду монах Ян Человек, когда сказал: лучше бы Смерд умер.
“А я, хозяин, привык… Куда ведут, туда и пошел. Дело крепостное - тошней масла. Когда убиваешь - тогда становишься свободным. Некуда мне было приткнуться. Бродил я по городу не у дел, а тут вылез бирюч и кликнул: Умер городской палач… А я подошел и сказал: Я за него…”
Вас привязали к столбу, и бесновалась вокруг не прекращающаяся игра.
Огонь лизал ваши колени, жаркая короста томилась на телах ваших.
Ты обнимал ее, а не я.
Тебя сожгли, носитель имени моего, а не меня.
Спина к спине вы были сожжены у столба, младенец выпал из лопнувшей утробы женщины и сгорел. Пепел и куски ребер и черепов собраны на чистые полотенца и выброшен в проклятый колодец, глотку которого засыпали камнями и забыли дорогу к нему.
Довольно, моя единственная.
Свеча на исходе, Агнес и Феликс, единственные, кого я не помню на этой земле.
Спустя три года я женился на дочери Корчмаря. То ли Мари… То ли Женевьева… Я прожил длинную жизнь, крестил внуков. Мы были счастливы.
Тому уже пять лет, как я умер от старческой немощи, оплакан и похоронен в ноябре, и с тех пор не видел ни рая ни ада.