Громкий звон разнёсся по Шантивану. Я почему-то начала отсчитывать про себя секунды. В обратном порядке. Десять, девять… уши закладывает от грохота сердца… шесть, пять… я отчаянно цепляюсь за Арнава, но тут же расслабляю руку… два… Арнав сжал мою руку. Сердце словно замедлило биение… один. Дверь распахнулась, являя Анджали, лицо которой расплылось в счастливой улыбке, едва она увидела своего брата. Ну и меня.
- Чоте! – визг Анджали перекрыл эхо еще стоявшего в ушах звона. Она набросилась на Арнава, который раскрыл объятия, прижимая к груди сестру, животик которой уже стал настолько большим, что делать это пришлось на расстоянии.
- Кхуши! – вдоволь наобнимав брата, сестра переключилась на меня, что-то восклицая счастливым голоском про то, как я похорошела, и тут же сетуя, что похудела. Потом резко выпустила меня из объятий, и, крикнув на весь Шантиван – они вернулись! – наклонилась за подносом, собираясь провести приветственную молитву.
Я заторможено улыбалась, чувствуя какую-то отстранённость от происходящего. Что-то говорила, выражая не чувствуемую радость встречи. Когда Анджали посыпала зёрнышками риса меня и покорно замершего Арнава, завершая молитву, в холле уже собрались шумные домочадцы. Нас подхватили под руки, и, словно шумливым говорливым течением реки двух безвольных щепок, внесли в гостиную. Суета нарастала, нарастало и моё напряжение.
Бабушка звала Ом пракаша, требуя сервировать чай. Тётя выпытывала у Арнава, периодически эмоционально приговаривая «хелло, хай – бай, бай», какие подарки он ей привёз. Акаш порывался не то узнать подробности контракта с Тери, не то что-то рассказать. Дядя благоразумно присел на диван, с мягкой улыбкой наблюдая за суматохой. Не было Паяль, не было и Шьяма… И если по сестре я скучала, то, увидев отсутствие ненавистного человека, облегчённо выдохнула, перехватив пристальный взгляд Арнава. Он что-то рассказывал Анджали, но при этом так испытующе смотрел на меня, что я поёжилась, чувствуя пронзивший сердце холод. Почему он так на меня смотрит?..
Шантиван, словно злая, старая колдунья высасывал из меня силы, лишая энергии, и я отвела взгляд, не в силах выносить холодный ветер, наполненный ранящим ледяным крошевом, веявший от мужа. Улыбнулась Акашу, который, поняв, что к брату его пока не подпустят соскучившиеся женщины, требующие ответить на кучу вопросов, одновременно вываливая не меньшую кучу малозначимых новостей, подошёл ко мне с вопросом – как долетели. Я ответила, спросив о единственном, что меня волновало – где Паяль. Впрочем, я догадалась еще до того, как он ответил. Паяль навещала родителей. Но услышанное дальше словно выдернуло меня из состояния бесчувствия, куда усердно загонял меня Шантиван, – папа только сегодня вернулся с лечения, и к нему частично вернулась подвижность – он мог двигать руками, и речь – отдельные слова уже формулировались в предложения, и его хорошо понимали. Слёзы радости, облегчения выступили на глазах. Я, услышав только, что клинику нашёл Арнав и он же оплатил лечение, едва найдя в себе силы поблагодарить Акаша, и получить разрешение нани пройти в комнату, взбежала по лестнице, почти влетая в комнату Арнава. Застыла посреди комнаты, закусив губу, сдерживая плач. Арнав… папа… он даже не сказал мне, что помог моему отцу. Благодарность и грусть затопили меня, выплёскиваясь наружу горячими слезами. Я так хотела сейчас обнять мужа, прижаться к нему, спрятать лицо у него на груди, почувствовать его тепло. Поблагодарить. Но теперь он больше не принадлежал мне, как это было в Лондоне, как это было во Фьезоле, как это было в Милане. Теперь он принадлежал им – своей семье, которая словно и не заметила моего ухода. Нежеланная, прощённая, но так и не принятая до конца невестка семьи Райзада.
Я растеряно огляделась. В этой комнате не было ни одного уголка, куда можно забиться, ни единого места, которое принесло бы мне покой и утешение, ничего, прошептавшего бы, – эй, привет, ты дома! Помнишь меня? Я твой любимый плед, всегда уютно согревающий тебя прохладными вечерами. А я – твоё любимое кресло, с удовольствием принимающее тебя в свои объятия. А мы – твои любимые звёзды, проводники к душам твоих родителей. Ни-че-го. Я всхлипнула. Вышла к бассейну и присела на его бортик. Вот оно, моё место в этом доме… Печаль накрыла меня плотным покрывалом. И только лучики радости за отца пробивались сквозь него, оставляя оседавшую лёгкую горечь – я даже не могу его увидеть, тётя меня и на порог не пустит; но в то же время даря счастье – главное, что папа выздоравливает. Обида плеснулась в душе. Арнава встречают родные и любимые, делятся теплом и радостью своих сердец, по нему скучали. А моя семья… Я вскочила, не желая так думать, не желая это чувствовать.
Прошлась по периметру бассейна, пытаясь вызвать радостные воспоминания. Получалось плохо, но я не сдавалась. Погружалась в самые светлые, детские воспоминания о родных маме, папе, уходя в мир, где меня искренне любили. Минуты текли, воспоминания становились ярче, обрастая цветом, звуками, запахами, становясь трёмерными, унося меня в далёкое детство, в мамины и папины руки, бережно, с абсолютной любовью обнимающих меня – малышку. Слёзы струились по щекам, но я их не чувствовала, не существуя здесь и сейчас.
…Я видела дом – наш дом, большой, красивый. Затейливую резьбу деревянного изголовья широкой кровати. Красивый розоватый мрамор гостиной, по которому бежали маленькие ножки, издавая маленькими каблучками джутти смешные звонкие звуки. Вот хозяйка ножек замерла, подпрыгнула несколько раз, и заливисто рассмеялась, наслаждаясь пением мрамора. Мама выглянула из кухни, тепло улыбнулась, увидев свою дочку, скрылась и снова показалась, держа в руке солнечное сладкое чудо – хрустящее и тающее одновременно – джалеби. Девочка бросилась к маме, но не за аппетитной сладостью, ждала, когда подхватят и прижмут к груди родные руки, как и случилось. Как и всегда случалось…
Резкий стук двери в комнату заставил меня вздрогнуть, вынырнув из счастливых воспоминаний. Я обернулась со страхом, не вполне вернувшись в реальность, и наткнулась на взгляд своего мужа. Страх медленно отступал, слишком медленно, словно совершая пируэт, возвращаясь обратно, подпитываемый сурово глядящими на меня глазами мужа.
Арнав.
Кхуши уходила, стремительно покидала меня. Оставаясь рядом, прятала в себе что-то родное, необходимое как воздух. Я это почувствовал сразу, как только выпустил её руку из своих, открывая дверь машины. Отдалялась, становясь невыносимо чужой, пока я вёл её к двери Шантивана, держа похолодевшую ладошку крепче, чем нужно, подтверждая её присутствие для себя. Радостный гомон встречающих нас членов семьи опахнул сердце теплом, привычным осознанием дома. Круговерть вопросов и ответов закружила меня, переключая внимание с события на событие, с вопроса на вопрос, и я не сразу заметил, что Кхуши ушла. Тихо, молча, незаметно.
Сознание выбрало именно это мгновение, чтобы отметить отсутствие зятя. Нет, я не думаю, ни о чём не думаю. Просто… Тепло – ушло. Говорливая суета с этого момента утратила всё своё очарование, и я с трудом вырвался из нежных, но удушающих объятий родни. Отговорился усталостью, и, пообещав спуститься через час к ужину вместе с Кхуши, широким шагом направился в комнату.
Распахнул дверь, не рассчитав силы, отчего она звучно ударилась, закрывшись за мной с громким стуком. Её нет в комнате… Шаг, ещё шаг. Биение сердца показалось слишком громким и частым – Кхуши, съёжившись, сидела возле бассейна. Обернулась, окинула меня испуганным взглядом. Что за? Что случилось за несколько минут, что мы провели врозь?
- Кхуши, ты… – я не успел договорить. Жена вскочила, отвернулась, пытаясь незаметно вытереть мокрые щёки. Непонимание стучалось в виски. Шаг, ещё шаг. Почему сознание так концентрируется на этом?
Кхуши взяла себя в руки, повернулась ко мне, пытаясь улыбнуться. Шаг. Я подошёл к ней впритык, она не отстранилась. Мокрые стрелочки ресниц взлетели вверх – она не уклонялась от моего взгляда. Боль?