— Шут ее знает. Она, как обычно, в случае чего в сову сразу обращается и улетает, — ответил, подумав, Конрад. — Вчера они с Питером о чем-то повздорили, она выскочила из его палатки с проклятиями на устах, и только крылья захлопали.
— Понятно. Второй вопрос. Откуда появился монстр?
— Наверное, из лесу вышел. Откуда же еще? — пожал плечами лучник.
— Спрошу по-другому. При каких обстоятельствах его впервые заметили?
— Да при таких, что он стал хватать наших ребят и бошки им откусывать. Там такая суета началась, что ты… Я сам не видел, но говорят, что он из палатки Питера выломился и давай хватать всех подряд.
— И последний вопрос. Кто-нибудь видел обезглавленное тело Питера?
— Нет. Я лично прибежал на место, где его палатка стояла — чем черт не шутит, Питер из любых передряг выкручивался. Но не в этот раз… Там валялась его одежда, вся разодранная, и сапоги, по швам лопнутые.
— То есть ты хочешь сказать, что всем он только головы откусывает, а с Питера зачем-то одежду содрал и целиком проглотил?
Конрад развел руками.
— Получается так.
— Скажи-ка, друг Конрад, а сколько глаз у чудища?
— Так один. Здоровый, как блюдо. В аккурат над дуплом.
Тут Закари осенило:
— Я понял, к чему ты ведешь, Гвидо. Ты хочешь сказать, что монстр этот и есть Питер!
— Точно так. Ведьма эта, Пропаганда, его в монстра и превратила. Поэтому вот что я вам скажу, ребята: поджигать его нельзя и из баллисты стрелять тоже. Это при условии, если он нам живой нужен. Нужен же?
Закари активно закивал.
— Очень! Так как же быть тогда?
— Надо с него чары снять. Можно было бы убить ведьму, наложившую заклятие, тогда бы оно спа́ло само собой. Но где ж ее теперь сыскать? Спасибо деду, есть у меня рецепт зелья Отмены. И ингредиенты для него у меня всегда с собой — в такое время живем, надо ко всему быть готовым… Единственная загадка — это как в анкелодага зелье это влить. Ну да ладно. Это мы завтра придумаем — утро вечера мудренее. А я пошел варить, дело это долгое, боюсь, до утра провозиться.
Проснулся Закари оттого, что Гвидо бесцеремонно тряс его за плечо. Едва он продрал глаза, как повар сунул записку, накарябанную неровным почерком на клочке пергамента. В записке значилось:
Я тут покумекал. Один только способ есть, как гвидово зелье в чудище поместить. И окромя него ничего мы не придумаем.
А в последнее время что-то и со службой не то, и в трусости меня упрекают, а это старому воину терпеть невмочь. А я лишь хочу, чтоб по уму все было, чтоб без лишних жертв.
Добро бы еще жена была да детей мал-мала… Но дома ждут только вино и старость. Может, в другой жизни найду любовь и счастье. А из этой хочу уйти красиво, как подобает воину.
Посему полагаю, что жизнь Питера Одноглазого гораздо нужней моей и приношу себя в жертву в надежде, что поступок сей оценен будет по достоинству.
Жаль, больше не отведать мне твоего сказочного жульена, Гвидо.
А вы, ваша светлость, оруженосца себе помоложе да порасторопнее найдите.
Бывайте, други. Не поминайте лихом!
За сим остаюсь вечно ваш
Бертран Парти́к.
Мех, в который повар перелил зелье, валялся пустой. Лошади Бертрана среди остальных не было. Закари, Гвидо, Конрад и еще с десяток всадников поскакали в сторону худой лесной речки неподалеку, где, по всей вероятности, должен был заночевать анкелодаг.
На земле в луже какой-то отвратительной на вид зеленой массы лежал голый Питер и медленно моргал единственным глазом. В нескольких метрах валялись обезглавленные тела Бертрана и его лошади.
— Это он из-за меня… — Закари протянул руку в сторону оруженосца. Голос и рука его дрожали.
— Не кори себя, — обнял его Гвидо, — за тобой вины нет. А Бертраша — герой. Он хороший способ придумал, другого все равно не было. Надо, чтобы бард какой-нибудь песнь о нем сложил.
28. День 17-й
И снова 32/08 очнулся от гипносна с неприятным чувством. Кроме потери друга и оруженосца он понес еще одну досадную, практически невосполнимую потерю. Произошло следующее. После смерти Бертрана и спасения Питера они отметили и то и другое и изрядно напились. Закари соблазнил одну бой-бабу из отряда Одноглазого. Она была очень привлекательна, похожа на победительницу конкурса красоты среди амазонок. Но какого же было его разочарование… По сравнению с тем, что происходило между ним и Сильвией в реальном мире, это действо было жалким и неубедительным. Слишком совершенная фигура амазонки не возбуждала, как статуя в музее. Ее стоны вызывали в нем не больше отклика, чем завывания голодной гиены, были они более забавны, чем эротичны, и он с трудом сдержал смех. В итоге прогнал ее, так и не окончив дела…