«Отвратительно. Я понимаю твою боль, хоть и не чувствую ее. Я пытаюсь быть осторожен»
Плевок в лицо он просто вытер рукавом, тут же залепив затрещину, от которого в ушах едва не зазвенело. Мы знали, что хотим сказать. И нам не нужно было говорить прямо – это был даже не шифр, а нечто среднее, имеющую еще и ментальный подтекст.
Меня мутило. Желудок сводило судорогой боли, а горло пересохло – тянуло тошнить, ужасно хотелось курить. Душу бы сейчас продала за одну сигарету. Или хотя бы затяжку, одну, но глубокую, обжигающую легкие. И я не знала, что из всего этого мне хотелось больше всего. Интересно, они вообще собираются меня кормить? Человек может прожить без пищи трое суток, насколько я помню – не ручаюсь, что это достоверно.
- Говорят, русские стойко переносят холод, - протянул немец, складывая руки на груди, - Правда? (нем.)
Я не воспринимала его как человека. И уже даже забыла его имя. Скорее просто как интерьер мебели, предмет, от чего-то говорящий. Потому и отвечать ему не собиралась – кто станет разговаривать со стулом?
- Молчание, знак согласия. (нем.)
Я вспомнила, что в углу, напротив двери стояла ванна. Усмехнулась. Что ж, топка в ледяной воде – не в новинку.
- Что вы делаете?! Евгений Семенович! Прекратите! – я безнадежно пыталась вырваться из рук инструктора, который волок меня по длинному коридору. Позади шли двое в форме, совершенно не обращая внимания на мои вопли, - Что происходит?!
Но Евгений Семенович не останавливался. Тащил дальше, а рука от его крепкой хватки уже начинала болеть. Синяк оставят, не иначе.
Как только меня отцепили, я рухнула как подкошенная на пол, ободрав бок, на который пришлось падение. Обнаженное тело мерзло, конечности не желали подчиняться на только я приняла горизонтальное положение, как глаза начали тут же закрываться.
- Не спать! (нем.)
Грубый окрик прорывался сквозь пелену. Я почувствовала, как живот чем-то ударили, съежилась, непроизвольно стараясь защитить источник боли, но попытки провалится в царство Морфей не прекратила. Удар. Еще удар. Череда ударов. Я подобно тряпичной кукле вздрагивала под ними, не открывая глаз – лишь тихо стонала, а ресницы подрагивали. Спать. Жутко хотелось спать. Судя по количеству сирен прошло уже больше суток с того момента, как я открыла глаза еще будучи на воле. Если хотя бы примерно прикинуть сколько времени – шел десятый час утра. Проклятье.
- Солдат должен быть стойким, - выплевывает он, дожидаясь, пока эти самые двое открою дверь, - Тем более такой, как ты.
Потом он толкает меня в комнату с голыми стенами и дверь тут же с лязгом захлопывается. Только четыре точки пропускают тусклый свет.
- И готовым ко всему, Ставыло. Это тебе напутствие.
Потом пропадают и этот источник света, оставляя меня в страхе, недоумении и полной темноте.
На какое-то время меня оставили в покое, я тут же притянула колени еще ближе и моментально забыла о том, что находится вокруг. Веки были тяжелее свинца, но длилось это приятное ощущение, забивающее по углам все остальные, не долго.
Меня точно током шибануло. Тысячи маленьких льдинок впились в кожу, обхватывая тело и заключая его в кокон. Я распахнула глаза – картинка мира оказалась размытой и уже спустя секунду я поняла, что воздуха катастрофически не хватает. Хуже – легкие просто обжигает, будто их варят в адовом котле. Не вдохнуть, не выдохнуть.
Столь же резко меня выдергивают обратно, сжимая шею – я по рыбьи ловлю ртом воздух, дыхание вырывается из груди хрипом. Удар по щеке выходит хлестким и мутный взгляд находит лицо Степана. Заставляю себя ободряюще не улыбнутся. Но искать в себе хотя бы толику агрессии тоже не могу – тупо смотрю на него, вцепившись рукой в его предплечье. Задыхаюсь и чувствую, как вены на шее вздуваются, а лицо постепенно начинает гореть от недостатка крови. Хватка у него крепкая – не раз и не два мое горло знало его, но при других обстоятельствах.
Толчки резкие, не щадящие – я не могу сдерживаться, больше всего на свете хочется кричать, но вместо этого я мычу, раздирая ногтями спину Ронева. Воздуха не хватает, но это только сильнее возбуждает, когда я улавливаю его дыхание у своего уха. Он прикусывает мочку, наваливается сильнее, а затем рывком переворачивает, и я оказываюсь сверху.
- Что ты успела донести? (нем.)
Я прикрываю глаза и молчу. Я – мертвец. Я уже мертва, а покойники не говорят. Обычно стоят в углу, испытывающее глядят и не издают ни звука.