- Я могу рассказать тебе, как кричат дети в огне. Как воют их матери, понимая, что уже не спасти. Хочешь? Думаю, нет. А насчет любви… как думаешь, имеет ли солдат право на любовь?
А я могла бы. В памяти имелось предостаточно подобной информации. Но кажется Джерду хватило осознания того, что он был простой, самой обыкновенной мишенью. По губам ползет холодная усмешка и маска на время возвращается. Тихий смех наполнил камеру, я разглядывала его сквозь решетку своей клетки. Держат как зверя, ей богу. Боятся? Впрочем, крысы всегда боятся – потому что умны.
Почти сразу же мужчина резко встал, взглянул на меня, как показалось, что с сожалением и покинул камеру. Любить кого-то мне действительно было запрещено, потому что подобное – проявление слабости, но кто мне скажет это в лицо после такого? Степан превосходно держал себя в руках, справлялся со своей ролью без сучка и без задоринки.
Маска вновь слетела, оставив меня в одиночестве. Наверняка за дверью дежурили, я, кажется, даже слышала чье-то дыхание и редкие, раздраженные вздохи.
А кто я, все-таки? Неужели правда эта холодная ко всем дама? Которая не улыбается даже рядом с Роневым, а только приподнимает уголки губ? Может перед смертью мне удастся все-таки понять это? Хотелось бы.
Воспоминания о былом. Подполье.
В этой деревне все оказалось слишком просто.
В течении недели были собраны все, то состоял ранее в организации. Парни и девушки неуверенно переглядывались между собой, а мы со Степой стояли чуть поотдаль, разглядывая этих птенцов. Такие... взъерошенные, как напуганные воробьи. Но при этом я видела за этой запуганностью злобу. Она раздирала их изнутри, царапала горечью потери души и именно она даст им сил бороться.
Немцы давно не проверяли их прошлое место сбора. Я специально узнавала - тут находились сплошь идиоты, которую решили, что вычистили всю "партизанскую погань".
- Товарищи, - прокашлялся Степан в кулак, привлекая к себе внимание, - Мы знаем о том, что вам пришлось тяжело. Но вы не должны сдаваться. Пока немец бродит по нашей земле - мы должны сражаться всеми доступными методами. Бить исподтишка, неожиданно, так, чтобы нанести максимальный урон...
- Зачем вы нас тут собрали? - лениво спросил один из парней, - Все итак понятно. Пошто бередить это все? Мы проиграли.
Я вздохнула. Степа никогда не был мастером высокопарных речей. Почувствовав, что тот начинает закипать, я легко коснулась его руки, одарив говорившего улыбкой.
- Я видела по больше вашего. И поверьте, этого было достаточно, чтобы определится со своей участью.
"Лицемерка, каких поисках" - я погнала эту мысль прочь.
- Ваши товарищи мертвы. Ваши друзья, братья, сестры, любимые погибли далеко не самой ужасной смертью, какой могли бы, но знайте – что до этого они порядком хлебнули собственной крови. Я не прошу, что бы вы пытались мстить за них. Месть тут не нужна. Подумайте вот о чем, - заложив руки за спину, сделала шаг вперед и остановилась ровно на против говорившего парнишки, вскинув подбородок, - А если бы это были вы? Если бы ты, а не твоя сестра выл в пыточной от боли и плакал, умоляя прекратить? Благодаря не сдержанности Татьяны Дуневой повязали трех. Потом немцы посчитали, что она бесполезна и пристрелили как собаку.
Он побледнел, сглотнув, отвел взгляд, но я ухватила Диму за подбородок, заставив вновь посмотреть на меня. Ненавижу выскочек.
- Вы можете думать, что я москаль - мне плевать. Ты лично можешь делать со мной все что угодно в мыслях, убивать или насиловать. Ты наверняка желаешь мне сейчас той же участи, что и сестре. Но знаешь почему ты должен сейчас намотать мальчишеские сопли на кулак? Потому что она сдала троих, но не тебя.
Я отошла от него, теперь вышагивая вдоль, разом напрягшихся, комсомольцев.
- И каждый из вас должен. За крики, за кровь, за боль, что доставили вашим родным. За то, что вы сейчас стоите здесь - вы обязаны жизнью им и никому другому. Так пошлите к Дьяволу Третий рейх! Как бы орел не был силен, ему не долететь до звезды. И если вы не способны сейчас собраться, то я вполне могу приравнять вас к предателям, но не Родины, а что еще хуже - своих родных. Маша Стайшина, твоя мать держалась до последнего, но назвала лишь имя Михаила Рогозина. Максим, твой друг Георгий тебя не выдал. И вы хотите сдаться?! Тогда...