Но его фамилия - Бодт. А ее - Тимеренева. Они сейчас не были братом и сестрой, она даже не знала кем они сейчас были. Наверное простыми пешками в большой игре "Война", которые не важны и не будут важны когда-либо.
- Поль...
- Именем Советского Союза, - стараясь держать подбородок выше произнесла партизанка. Верно. Вот кем они сейчас были - русской партизанкой и немецкой шишкой, которых нужно убивать даже если сгинешь следом, - Приговариваю тебя, Марк Бодт, за все преступления что ты совершил на этой земле, за пытки и убийства простых людей, а так же солдат, к расстрелу.
Потом секунда протянулась в вечность. Немец с каким-то вызовом смотрел на нее, затем его лицо изобразило удивление, всего лишь на долю мгновения, но этого хватило, что бы оно застыло на всегда.
Самого выстрела Полина будто не услышала - только увидела как пуля входит в правую часть лба, как его тело валиться сначала на колени, потом полностью и на полу начинает растекаться лужа крови.
Пистолет выпал из дрожащих рук, партизанка зажала себе рот рукой, зажмурилась. Что она натворила? Убила последнего члена своей семьи, но самое поганое чувство она испытывала глубоко в душе. Где-то там, ее часть, действительно была рада этой картине.
В голове внезапно стало ясно. Подкативший ком был здесь, рядом, готовый вырваться в любой момент, но главное, самое главное, что сейчас она могла отсюда выбраться. Перед глазами замаячило недовольное лицо Кати, ее фирменная снисходительная усмешка. Нет! Не для того все это было сейчас, что бы даже образ этой девушки над ней смеялся! За все время, пока разведчика находилась здесь, русская успела к ней сильно привязаться и даже восхищалась. И позволить сейчас пасть себе в ее глазах, даже если это был всего лишь жалкий образ? Ни за что!
"Потом. Сначала - бежать. Бежать отсюда к чертям собачьим."
Окно. Какой этаж? Второй. Дверь Марк закрыл на ключ, это дает фору. Окна высокие, закрытые на глухо, придется бить стекло. Лишний шум, но кого это волнует? Уже прогремел выстрел. В коридоре слышится топот, в дверь ломятся.
Полина схватила стул, не особенно тяжелый, но его хватило, что бы тот со звоном стекла вылетел на улицу, оставляя лишь его остатки в раме.
Через минуту она уже бежала со всех ног прочь. За спиной слышала крики, ее заметили, разуметься. Сейчас всех, кто есть, поднимут на ноги, они прочешут весь город. Она просто выиграла себе немного больше времени на жизнь. И зачем спрашивается?
Куртку у нее забрали при аресте - она так и была в дырявом свитере, который совершенно не грел. От холода сводило все тело, ноги отказывались слушаться, но Полина бежала вперед.
Выстрел. Еще один.
Паника накрыла с головой, девушка на автомате пригнулась, нырнув за угол, потом перепрыгнула через сугроб и бросилась в темень узкого пространства между заборами домов. В боку кололо, в глазах темнело, партизанка сама не заметила, как ее уже начали душить слезы. А нечто внутри все несло ее, требовало бежать, дальше и дальше, как можно дальше от своего решения и поступка. Она задыхалась, но сжимала посиневший и о одеревеневшие пальцы в кулак и бежала вперед.
Когда позади послышался лай, Полина еле нашла сил, что бы припустить сильнее.
«Мам, говорят, что умирать не страшно»
Девушка уже понимала, что не жилец. И мама – это был единственный лучик света, который остался. Она работала на благо фронта на заводе, ее переправили еще в самом начале войны на урал.
«Да страшно конечно! Мама, прости меня. Умоляю, заклинаю прости, мама! Я тебя не встречу. Не испеку пирог с яблоками к приезду. Прости! Господи, пожалуйста, нет! Я не хочу! Я жить хочу! Все что угодно, прошу, все…»
Ночную тишину небольшого шахтерского городка разрезал истошный вопль, визг. За ними не было слышно рычания собак, которые рвали юную девушку на куски, вгрызались в мясо, будто наслаждаясь этим. А к ней, на шум, бежали собаки другие – ходящие на двух лапах и носящие на плече повязку «полицай». И неизвестно у кого жажда крови была больше.
Соль на рану
- Черт! Черт!
Сжимать зубы, прятать за ими ругательства и страх становилось с каждым днем сложнее. Сегодня я выяснила, что прошло на самом деле уже две недели. Просто постоянные потери сознания и в принципе помутнее рассудка слишком сильно сбивало с толку. Теперь и сирена потеряла свое значение, осталась крайне раздражающей деталью, которую я здесь ненавидела больше всего. Она медленно убивала во мне всякую волю к жизни, коей и без того было крайне мало.