Оперившись на деревянный стол, блондин заглянул на обложку папки. Личное дело. Как хорошо, что я была в состоянии приближенному к адекватному.
-Екатерина Ставыло, - отчетливо произнес мужчина.
Сердце пропустило один удар, затем второй. Откуда?! Откуда эта нацистская тварь знает мое имя?! А Степа, он… забыв про боль во всем теле, я рывком поднялась, прильнув к решетке. Эталон арийской нации удовлетворённо хмыкнул.
Включился свет, я зажмурилась, а затем смогла различить слабую усмешку. Проклятие!
- Это было лишь предположение, моя дорогая, - спокойно заговорил немец, оперившись о столик с инструментами, - Мы смогли узнать у одного человека это имя и долго ломали голову кому оно принадлежать.
Он говорил спокойно настолько, что мне захотелось вырвать этот поганый язык собственными руками. Лишь бы не трогал родного наречия, по которому слух порядком истосковался. И интонация оставалась такой же безучастной, приглушенной. Я судорожно пыталась вспомнить, что знаю еще о нем.
«Долго» - значит это не Степа. Но подозрение, закравшееся сейчас в голову, не давало покоя.
-И что такая красивая девушка забыла в советской слежке?
Джеррит развернул папку ко мне, и я действительно увидела свое личное дело. С фотографии на меня смотрела далекая, от моего теперешнего внешнего вида, обаятельная девушка. Мысленно себя одернув, я нацепила маску.
Криво усмехнулась. Настолько, насколько это было возможно. Оценивающий взгляд быстро пробежался по незваному гостю.
- Джеррит Хопп, - я приподняла подбородок, - Уж простите, что не кланяюсь.
Уж лучше слушать немецкий, чем русский из уст этого ушлепка.
- Чем же моя персона привлекла ваше внимание?
Пусть лицо и было изуродовано, но в глазах ясно можно было разглядеть хладную насмешку. Может быть, сейчас надо мной снова будут издеваться? Я вспомнила за это время много пыток, которые на мне еще не опробовали. И знала, что теперь точно выдержу. Слишком привыкла.
Я оперлась руками о решетку и в упор глянула на нациста. Верно, еще один с клеймом "Особо опасен". Хопп молчал, продолжая спокойно смотреть на меня. Провоцировать его – гиблое дело, совершенно бесполезно, в удовольствии себе отказывать кране сложно.
- В этих камерах девушки и по краше сидели, - я сплюнула мужчине под ноги и отшатнулась к стене, зайдясь в жутком кашле. Хваталась за горло, хрипела. Иногда он пробирал, обычно после того, как начинала говорить. Даже сама с собой. Терпеть не могу тишину и старалась заполнить ее хоть чем-то. Болела от этого уже не только грудь, но и мышцы живота. Отдышавшись, я снова выпрямилась, разглядывая кровь на ладони.
- Надеюсь вы пришли меня просто пристрелить.
- О, нет, я пришел рассказать вам последние новости. Газету? Вы наверняка соскучились по светским сплетням.
- Обойдусь, - холодно отчеканила я, усаживая на пол, - Если хотите – говорите. Слух у меня все такой же прекрасный.
- Что ж, последнее желания пленника, тем более, столь чудесной девушки – закон. Похоже сами звезды свели нас в этот прекрасный вечер, - протянул Джеррид, а меня передернуло. Издевается, - Сегодня прекрасное небо, Екатерина. Облака разошлись, не хотели бы прогулятся? Я волне могу устроить.
«Что?!»
В немом ужасе я воззрилась на этого человека. Газета. Как бы… опять на нее вывезти?
- Заткнитесь. Уж лучше газета, чем слышать эту мерзость, которую вы смеете называть вашей речью.
Он подошел ко мне, спокойно протягивая свежий выпуск «Штурмовика». Я недоверчиво взглянула на него, осторожно пожалась вперед, принимая еще пахнущую типографией бумагу и развернула ее на полу, щурясь. Буквы плыли, зрение определенно подводило.
Как же там было? Нет, он не русский, кто угодно, но не он – я бы знала. Всех своих можно было вполне пересчитать по пальцам. Да и «пословица», как мы это называли, другая. Стоп, а газета то ты не свежая. Так подставится!
- Нас встретит друг, - повторил Ронев, задумчиво глядя вверх и сунув руки в карманы в пальто, - Я уговорил его отвертеться продолжить службу в Германии, чин позволял. Сложно, правда ему вышло.
Степка незадачливо рассмеялся.
- Ариец, каких поискать.