— Говорят, искусный лекарь.
— Надо выписать его из Англии.
— А разве, матушка, вы не в добром здоровье?
— После, после! — перебила его императрица, шутливо зажимая уши. — И слушать тебя не хочу — наверное выпытаешь. Впрочем, — добавила государыня уже серьезно, — в самом деле вам надо с тобой поговорить о прожекте. Оставайся сегодня у меня обедать, за обедом потолкуем. Ну, мне пора!
Императрица быстро удалилась, оставив баловня счастья в раздумье и недоумении.
XI
Был неприветливый осенний день. Свияжские уже давно перебрались в свой городской дом. Надежда Кирилловна стояла у окна и смотрела, как вьются в порывах ветра сорванные листья с ближайших деревьев и, рея разноцветными бабочками, падают: в серую грязь.
Вихрем неслись и мысли красивой жены старого его превосходительства Андрея Григорьевича, неслись так же беспорядочно, но беспрерывно и неустанно, и так же бессильные противостоять могучему порыву, как отпавшие от родимых ветвей древесные листья.
Надежда Кирилловна была одна. Комедию играть было не перед кем, и она не старалась из своего лица делать любезную, красивую, но непроницаемую маску. Брови сдвинулись, губы сложились сурово и надменно, жесткий огонек светился в прекрасных глазах. Есть физиономии, которые способны внушать страх и наводить робость на далеко не робкие души. В данный момент таково было лицо Свияжской, оставаясь все-таки демонически красивым.
«Удивляюсь! Я — и рядом эта хиленькая девчонка! — проносилось в голове Надежды Кирилловны. — Маленький скверный заморыш!.. Однако он любит-то все же ее, а не меня».
Жгучее чувство оскорбленного самолюбия и ревности шевельнулось в тяжело дышащей груди.
«А он-то, он! Армейский, невзрачный офицерик! Экий кумир!» — желая вызвать презрительную улыбку на своих устах, подумала она.
Но улыбнулась скорее страдальчески, где-то в глубине души мучительно шевельнулось:
«А все-таки я его люблю… Ах, как люблю!.. Мой Бог! Что мне делать, что делать? Я раньше так боролась с собою. Я и виду не подавала, была ровна с ним, как и со всеми. Надо сказать правду, думала, что он не уйдет от меня непобежденным. Я ведь и не таких побеждала одним своим словом, одним взглядом, пожатьем руки. Я надеялась… Самое горькое было, когда надежда рухнула. Проклятый день! Его нельзя забыть!»
И живо предстало перед Надеждой Кирилловной недавно минувшее.
Это было на даче. Стоял чудный день. С томиком Вольтера в руке (государыня читала Вольтера, следовательно, надо было читать его и Свияжской, хотя глубины его философии она не понимала и частенько позевывала над книгой) Надежда Кирилловна сидела в беседке, сплошь окутанной плющом. Солнечные лучи едва проникали сквозь зеленый покров и пятнами ложились на покрытом ковром полу. Свияжская чувствовала себя здоровой, бодрой, свежей, полной сил и надежд; она лениво перелистывала страницы, ее мысли витали далеко-далеко и от печатных строк, и от этой беседки. Кровь клокотала, и летели мечты, сладкие грезы, полные страсти и неги.
Вдруг Надежда Кирилловна услышала голоса, и тотчас же унеслись ее грезы, и упала она с неба на землю.
Прильнув лицом к чаще листвы плюща, она увидела, что по дорожке сада идут Ольга и Евгений Дмитриевич Назарьев. Он слегка придерживал девушку за талию, ее рука лежала на его плече.
«Вот они как, вот!» — подумала Надежда Кирилловна и даже вздрогнула от злости.
Но слова, которые послышались совсем близко от нее, еще более наполнили злобой ее сердце.
— Видишь ли, милая, — несколько печально сказал офицер, — я должен тебе признаться, что не надеюсь на счастье нашей любви. Будем, родная, смелы, будем смотреть прямо в глаза опасности. Подумай сама: ты — дочь генерала, богатая невеста, я же — малородовитый и небогатый дворянин. Ты — фрейлина государыни императрицы, я — армейский обер-офицер, живущий почти на одно свое скудное жалованье. Само собой, твой отец никогда не допустит нашего брака.
Голова Ольги была понурена, рука нервно мяла ветку.
— Женя! Оставь! Не стоит говорить об этом! — с тяжелым вздохом промолвила она.
— Погоди! Будем смотреть прямо и смело вперед, не закроем глаз перед опасностью. А твоя мачеха? Ты знаешь, она с радостью отдала бы тебя за последнего нищего, за своего крепостного конюха ради того, чтобы поглумиться и унизить тебя, но за меня не отдаст, если догадается или узнает, что ты будешь со мною счастлива. Мне со стороны виднее то, чего не угадываешь ты. Она умна, умеет скрывать свои чувства, но терпеть не может ни тебя, ни Николая. В ней вообще есть что-то и страшное, и до ужаса притягивающее, как глаза змеи птичку — это я недавно читал во французской книжке, — и… иногда отталкивающее. Николай, конечно, будет за нас, но чем он может помочь? Так, видишь ли, впереди надежд у нас нет. Поэтому, к чему я речь вел, уповать нам надо только на самих себя. В твоей любви я не сомневаюсь; ты ведь в моей, я думаю, тоже?